Кирилл Самохин — пятьдесят лет, седина на висках, очки в тонкой оправе, рукава рубашки закатаны до локтей, и на столе перед ним — три стопки книг, ноутбук, чашка кофе, которая, судя по следу на блюдце, уже пятая за утро, и папка с моим именем на обложке, которого он, конечно, не знает, потому что «Стеклянный дом» — анонимный блог, а я — фантом, призрак, голос без лица, текст без подписи. Он встаёт мне навстречу, пожимает руку — крепко, сухо, без лишних церемоний, рука человека, который привык держать в руках чужие судьбы, переплетённые в твёрдый переплёт, — и жестом предлагает сесть.

— Итак, — говорит он и откидывается в кресле, и в этом «итак» нет ни грамма пафоса, ни капли торжественности, только деловитость, та самая, которая отличает людей, для которых книги — не искусство и не товар, а что-то третье, что-то среднее, что-то, что они перестали формулировать лет двадцать назад и с тех пор просто делают, — вы — «Стеклянный дом». Вас читают двести сорок тысяч человек — вчера было двести тридцать, сегодня утром я проверил, потому что у меня профессиональная деформация, я проверяю цифры чужих блогов, как терапевт проверяет пульс, — двести сорок тысяч, и кривая роста такая, что мой аналитик позвонил мне.

Он кладёт на стол папку — толстую, с распечатками моих постов, каждый на отдельном листе, с пометками на полях, синим карандашом, мелким почерком, и я вижу подчёркивания, вопросительные знаки, восклицательные, слова «сильно», «точно», «перебор», «гениально» — и от этого зрелища у меня перехватывает дыхание, потому что кто-то — не подписчик, не читатель с аватаркой, не анонимный комментатор, а живой человек — прочёл каждое моё слово и обдумал его карандашом на полях, как обдумывают текст, который имеет значение.

— Я читаю по книге в день, — продолжает Кирилл, и это не хвастовство, это констатация факта, как «я дышу воздухом» или «я пью воду», он говорит это без гордости, с лёгкой досадой, как говорят о привычке, от которой не получается избавиться, — по книге в день уже тридцать лет, и я думал, что меня невозможно удивить, что я видел все истории, все сюжеты, все способы, которыми человеческое сердце ломается и собирается заново, — а потом моя заместительница, которая не плакала, когда мы потеряли контракт на Стивена Кинга, пришла ко мне с красными глазами и сказала: «Прочитай это, Кирилл, прочитай и скажи мне, что ты не хочешь это издать, или я уволюсь». Не уволилась. Потому что я прочитал.

Он делает паузу, снимает очки, протирает их — жест, который я видела у десятков мужчин и который обычно означает «я собираюсь с мыслями», а у него означает «я уже собрался, но хочу, чтобы ты подождала, потому что то, что я скажу, стоит паузы», — и надевает очки обратно, и смотрит на меня тем взглядом, которым, наверное, смотрят на рукописи, которые меняют всё, — не с восторгом, не с жадностью, а с уважением, тяжёлым, весомым, как рукопожатие.