Играй, Максим. Сегодня — твой бенефис.

Диана приезжает в семь, как договорились, — минута в минуту, потому что Диана не опаздывает никогда, это её фирменное, её визитная карточка, её маленький перфекционизм, который я раньше находила очаровательным, а теперь нахожу зловещим, потому что пунктуальность — это контроль, а контроль — это власть, и Диана всегда хотела власти, только я была слишком влюблена в неё, в нашу дружбу, в миф о сёстрах-которые-ближе-чем-кровь, чтобы это заметить. Она входит с бутылкой напитка — красного, дорогого, с тем безупречным вкусом, который у неё во всём, от одежды до предательства, — и с лёгким, ни к чему не обязывающим поцелуем в щёку, который она дарит нам обоим по очереди.

Сначала мне. Её губы касаются моей кожи — сухие, мягкие, с привкусом помады, знакомой, той, что она покупает в одном и том же магазине на Невском уже пять лет, — и я принимаю этот поцелуй, как принимают фальшивую купюру, которую узнаёшь на ощупь, но не показываешь вида, потому что ещё не время, ещё не время, ещё рано. Потом ему. Она целует Максима в щёку — быстро, дежурно, чуть отстранённо, с той выверенной дистанцией, которая кричит «мы просто друзья, просто родственники, ничего больше» так громко, что именно эта громкость её и выдаёт. Я наблюдаю. И я вижу всё.

Они хорошо сыгранная пара — я отдаю им это, отдаю без зависти, почти с профессиональным уважением, как отдают должное мастерству, даже если мастерство направлено против тебя. Ни одного лишнего взгляда — глаза скользят друг по другу, не задерживаясь, не цепляясь, с той натренированной небрежностью, которая приходит только с практикой, только с часами репетиций, только с двумя годами лжи, отшлифованной до зеркального блеска. Ни одного случайного прикосновения — руки не сталкиваются, когда они одновременно тянутся за хлебом, тела не задевают друг друга в узком пространстве между столом и кухонным островом, и эта осторожность, эта хореография избегания, выдаёт их сильнее, чем выдало бы объятие, потому что люди, которым нечего скрывать, не боятся касаний.

Максим держится чуть дальше от неё, чем обычно, — на полшага, на ладонь, на ту дистанцию, которую замечаю только я, потому что я измерила каждый сантиметр его пространства, каждую зону комфорта, каждый радиус притяжения и отталкивания, и этот лишний, полшага — компенсация, поправка, страховка, как будто его тело знает, что если подойти ближе, оно само всё расскажет, мышечная память предаст раньше, чем разум успеет перехватить. Диана немного громче смеётся моим шуткам — на полтона выше своего обычного регистра, с той чрезмерной благодарностью, которая бывает у людей, заглаживающих вину, которую не могут назвать по имени, — и я вижу, как она старается, вижу усилие за каждым жестом, за каждым «ой, как вкусно», за каждым «Ев, ты гений», и мне хочется сказать: хватит, Ди, ты переигрываешь, настоящая ты не смеётся так, настоящая ты смеётся тише и злее, я-то помню.