Тишина падает на стол, как нож. Не длинная — три секунды, может быть, четыре, — но достаточная, чтобы воздух между нами загустел, чтобы улыбка на лице Дианы застыла на полудвижении, как стоп-кадр, чтобы Максим чуть медленнее — на долю секунды, на четверть удара сердца, но я считаю, я всё считаю, я две недели живу в мире, где каждая микропауза — улика — чуть медленнее поднял бокал ко рту, и пальцы его, сжимающие ножку муранского стекла, побелели сильнее, чем требует обычный тост.

Диана смеётся — не тем смехом, каким смеялась минуту назад, не тёплым и расслабленным, а чуть выше, чуть резче, с той трещинкой, которую посторонний не заметит, но я — не посторонняя, я много лет слушаю этот смех и знаю все его регистры, все оттенки, все переходы от искреннего к фальшивому, и этот — фальшивый, Ди, и ты это знаешь, и я это знаю, и единственный, кто не знает, — Максим, потому что мужчины не слышат женский смех, они слышат только его наличие или отсутствие.

Максим поднимает бокал и делает глоток — долгий, медленный, — и не говорит ни слова, и это красноречивее любых слов, потому что Максим всегда говорит, Максим заполняет паузы, как архитектор заполняет пустоты, — а сейчас он молчит, и его молчание — это трещина в фасаде, первая за весь вечер, крошечная, невидимая, но я её вижу, и я мысленно ставлю галочку в своём чёрном блокноте: работает.

После ужина, когда тарелки убраны и мы переместились к камину с остатками в бокалах, Диана уходит в ванную, и я остаюсь с Максимом — на три минуты, может, на пять, — и эти минуты раскалены, как угли в камине, потому что мы одни, и он это чувствует, и я это чувствую, и между нами сейчас то, что всегда было между нами, — близость, настоящая, физическая, та, которую невозможно подделать, потому что тело не врёт, тело помнит десять лет прикосновений и не умеет делать вид, что их не было.

— Ты сегодня особенная какая-то, — говорит Максим тихо, почти шёпотом, как будто не хочет, чтобы стены слышали, — и он смотрит на меня, и в его глазах я вижу то, от чего хочется разбить бокал и закричать: нежность, настоящую, непритворную, ту нежность, которая жила в этих глазах десять лет и которую я считала только своей.

— Ты уже второй раз это говоришь, — отвечаю я, и голос мой ровный, и я горжусь этим голосом и ненавижу себя за эту гордость.

— Потому что правда.

Я смотрю на него, и в эту секунду — одну, единственную, жестокую и соблазнительную — внутри меня поднимается волна сомнения, мутная, горячая, как лихорадка, как бред, и я думаю: а что, если я ошибаюсь? Что, если фотографии — это не то, чем кажутся? Что, если переписка — это игра, флирт, ничего не значащий, который так и не перешёл границу? Что, если чек из ресторана «Мост» — это деловой обед, а пропущенная пуговица — просто пропущенная пуговица, и мир не рухнул, и дом не стеклянный, и я две недели строю крепость из собственной паранойи? Одна секунда, в которой умещается альтернативная вселенная, вселенная, где всё хорошо, где Максим — мой, только мой, где Диана — сестра, только сестра, где я стою в загородном доме с камином и ни одной трещины ни в стенах, ни в сердце, и эта секунда такая прекрасная, такая отчаянно прекрасная, что я чуть не тонуну в ней, чуть не позволяю ей затопить всё — блокнот, скриншоты, ночи без сна, — чуть не выбираю слепоту, потому что слепота — это тоже своего рода покой.