Потом возвращается Диана.

Она выходит из ванной, улыбаясь, с подправленной помадой, с идеальными волосами, — и от неё пахнет. Моими духами. Теми самыми, из Грасса, которые стоят на полке в нашей ванной, в маленьком флаконе, который я берегу для особых случаев и наношу по капле. Диана ими воспользовалась — не спросив, не подумав, не задумавшись, взяла с полки и нанесла себе на запястья, как берут чужую вещь в чужом доме, когда чувствуют себя хозяйкой, когда граница между «моё» и «твоё» стёрта настолько, что уже не видна.

Сомнение исчезает. Мгновенно, бесследно, как испаряется вода с раскалённой плиты, — ни следа, ни пара, ничего, только сухая, звенящая ясность, и я смотрю на Диану, которая пахнет мной, и думаю: ты пользуешься моими духами, как пользуешься моим мужем, — привычно, не задумываясь, с тем чувством естественного права, которое бывает только у людей, привыкших брать чужое.

Вечер продолжается — Диана смеётся, Максим подкладывает дрова в камин, я подливаю напиток, и мы выглядим как идеальная открытка, как реклама загородной жизни, как три человека, которых связывает любовь и доверие, — и если бы кто-то сфотографировал нас сейчас, получился бы тот самый снимок, пустой, глянцевый, мёртвый, который я бы отбросила на кастинге после первых трёх секунд, потому что в нём нет правды, а есть только безупречная, стерильная, выхолощенная ложь.

Диана уезжает в одиннадцать — целует меня в щёку, говорит «спасибо, было чудесно, ты лучшая», целует Максима, чуть задержавшись — на полсекунды, на четверть вдоха, — и уходит в темноту, к своей машине, и фары вспыхивают и уплывают по подъездной дорожке, как глаза животного, которое уходит в лес.

Я стою у окна и смотрю, как исчезают огни. Максим за моей спиной убирает бокалы, звякает посудой, что-то напевает — Синатру, как обычно, невыносимо нормальный, невыносимо довольный вечером, собой, нами, — и я поворачиваюсь к нему и говорю:

— Хороший вечер.

— Отличный, — отвечает он и целует меня в лоб.

Мы ложимся. Максим засыпает первым — как всегда, быстро, легко, с чистой совестью или без совести вовсе, — и его дыхание выравнивается, и рука лежит на моём бедре, тёплая, тяжёлая, привычная.

Ночью его телефон вибрирует один раз. Глухо, коротко, как подавленный вздох.

Он спит. Дыхание ровное. Рука не шевелится.

Я лежу, не двигаясь, тридцать секунд — считаю, как считаю всегда, как считаю с той первой ночи, когда мой мир перевернулся, — потом осторожно, одним движением, не изменив ритма собственного дыхания, тяну руку к тумбочке и беру его телефон.