Ответом мне стал тихий смешок.

«А ты любопытнее, чем следует».

Голос был тонкий, женский, в нем сквозила легкая насмешка.

Я открыл глаза и взглянул на стоявшую передо мной фигурку:

— Мне часто это говорят, — признался я. — Но обычно уже после того, как я успеваю узнать что-нибудь полезное.

«Самоуверенный мальчик».

— Молодой специалист, — поправил я. — Разница существенная.

В кабинете стало чуть холоднее. По стеклу книжного шкафа прошла едва заметная дымка.

— Кто ты? — уточнил я. — И зачем осталась?

— Осталась, — повторил голос, и в нём впервые проступило что-то помимо насмешки. — Какое странное слово. Люди всегда думают, будто души остаются по собственной прихоти. Или из желания подслушивать чужие разговоры и пугать молодых специалистов.

Фарфоровый ангел не шевелился, но мне всё больше казалось, что его расписные глаза смотрят уже не вниз, а прямо на меня. Конечно, это было невозможно. Положение головы не изменилось, свет лампы падал под тем же углом, тени лежали так же. И всё же ощущение чужого внимания стало плотнее.

— Ты не демон, — продолжил размышлять вслух я. — И не желаешь зла матери-настоятельнице или приютским детям. Но ты и не обычный дух, привязанный к предмету случайно.

Ответом мне снова стал смешок. Тихий, сухой, но уже не такой холодный.

— Тогда позвольте представиться. Я Ефросинья, основательница приюта.

Я медленно выдохнул. Это объясняло то, почему она стояла в кабинете так долго, не вызывая тревоги у людей, которые должны были хоть иногда замечать странности. Передо мной была фактически святыня, мощный артефакт, за который ОКО бы дало что угодно.

— Выходит, мать-настоятельница и сестры все правильно чувствуют, — пробормотал я. — И основательница приюта до сих пор охраняет детей.

— Так и есть, — подтвердила Ефросинья

Насмешливость в её голосе была незлой. Скорее привычной. Так говорят старые учительницы, которые уже видели сотни учеников и прекрасно знают, что все они считают себя первыми в мире умниками.

— А остались вы потому, что привыкли к детям и посвятили всю свою жизнь работе с ними, — догадался я.

— Наверное, — подтвердил ангел.

Исходящая от фигурки аура стала мягче. Или мне так показалось, в ней проступило что-то другое: запах старой бумаги, воска, влажной шерсти, детского белья, выстиранного дешёвым щелочным мылом. А ещё усталость, какая бывает у человека, который сделал сложное дело и теперь очень гордится результатом.

— Детей нельзя оставлять без присмотра, — продолжила основательница приюта. — Люди очень быстро начинают забывать, ради чего создавались учреждения. Сначала дом строят для детей. Потом появляются попечители. Потом чьи-то интересы и чьи-то тайны. И однажды оказывается, что ребёнок снова стал самым маленьким и самым неудобным существом во всей этой стройной системе. Симеон подарил мне эту фигурку за год до смерти. Сказал, что этот ангел будет хранить приют. Так и вышло.