— Красиво.

— Очень. Красивые слова — лучший лак, чтобы скрыть сомнительные вещи.

Я невольно улыбнулся.

— Вы сейчас говорите прямо как реставратор.

— Я слишком долго стою в кабинете, где каждый новый заведующий пытается закрасить старые проблемы, — просто ответил призрак.

— Сочувствую.

— Не стоит. Иногда это даже забавно.

Она замолчала, а я потянулся к блокноту и записал несколько слов.

— А почему общество стало закрытым?

— Сначала они занимались помощью. Строили приюты, оплачивали лечение, давали образование сиротам, вытаскивали из долгов обедневшие семьи, находили наставников молодым одарённым.

— А потом?

— Дальше… — Ефросинья помолчала. — Дальше я знаю мало.

— Почему? Если вы знали его лично…

— Знала, — согласилась она. — Но знала юношу, который спорил с преподавателями, тратил отцовские деньги на глупости и считал, что мир создан исключительно для того, чтобы радовать его. Потом я увидела человека, который едва не умер, вернулся и решил посвятить жизнь служению. А дальше… дальше он стал замкнутым. И отгородился ото всех. Даже для тех, кого когда-то называл друзьями.

Голос Ефросиньи звучал негромко, но в нём было то самое сожаление, с каким вспоминают не врага и не чужого человека, а того, кто однажды сам отошёл в сторону и закрыл за собой дверь.

— Знакомый тип.

— В высоком обществе он встречается чаще, чем хотелось бы, — сухо заметила Ефросинья. — Особенно среди тех, кто слишком много думает о собственной духовной исключительности.

— И вы не пытались узнать, что происходит внутри братства?

— Пыталась. Но мне быстро дали понять, что это не моё дело.

— Кто?

— Один из его новых товарищей. Он сказал, что общество занимается делами внутреннего совершенствования и помощи ближним, а женскому любопытству там места нет.

— Прелестно, — скривился я.

— Тогда такие слова считались почти вежливостью, юноша, — ответил призрак. — Времена были совсем другими.

— От этого они не становятся менее неприятными.

— Не становятся, — согласилась она.

Я провёл ладонью по лицу. История снова ускользала. Стоило ухватиться за нитку, как она уходила куда-то в темноту прошлого.

— Получается, после проклятия он превратил братство во что-то вроде закрытого благотворительного ордена?

— Возможно.

— С религиозным уклоном?

— Почти наверняка.

— И с какими-то внутренними правилами, о которых никто открыто не говорил?..

— Скорее всего.

— А потом эта структура дожила до наших дней и стала тем самым «Рассветом».

— Полагаю, именно так, — согласилась призрак.

Я задумчиво посмотрел на свои записи. А затем произнес:

— Я идиот…

— Не стану спорить с хозяином кабинета, — ехидно ответила Ефросинья. — Но хотелось бы понимать причину столь внезапного признания.