— Я всё это время спрашиваю про общество, но так и не спросил главного. Как его звали?

В кабинете повисла пауза. Но затем Ефросинья ответила:

— Всеволод Аркадьевич Ланской.

— Ланской, — произнёс я вслух, записывая имя в блокнот. — Это уже что-то.

В кабинете снова повисла пауза. Я смотрел на записанное в блокноте имя, а ангел молчал, думая, скорее всего, о чем-то своем.

— Спасибо.

— За что?

— За имя. И за историю.

— Отблагодарите, если это поможет живым, — ответила Ефросинья. — А мёртвые в благодарностях не нуждаются.

Я не стал спорить. Просто более внимательно взглянул на стоявшего на столе ангела.

От основания к складкам фарфорового одеяния тонкими серыми нитями шли трещины. В нескольких местах позолота на крыльях осыпалась до матовой белизны. На одном пальце молитвенно сложенной руки был маленький, почти незаметный скол, от которого могла пойти новая трещина.

— Я обещал осмотр, — сказал я поднимаясь. — Но будет нечестно ограничиться одним взглядом. Позволите?

— Вы о реставрации? — уточнил призрак, и я услышал в ее голосе легкую тревогу. И я ее понимал: если я разрушу статуэтку, призрак может исчезнуть, потеряв точку привязки.

— О лёгкой стабилизации, — поспешно поправил я. — Немного укреплю основание, закреплю эмаль, подчищу грязь из трещин. Чтобы вы не рассыпались в самый неподходящий момент. Так что? Позволите?

— Ладно, — милостиво разрешила призрак. — Только аккуратно.

— Не извольте беспокоиться.

С этими словами я вынул из верхнего ящика стола мягкую ткань, тонкие кисти, флакон очищающего раствора и маленькую коробку с реставрационными составами. И мысли о «Рассвете» сразу отошли на второй план.

Это было одним из лучших свойств моего ремесла: стоит разложить инструменты, выбрать свет, подложить ткань, и мир становится чуть понятнее.

— Сразу предупреждаю, — строго сказала Ефросинья. — Я не люблю, когда со мной обращаются как с безделушкой.

— Можете не беспокоиться по этому поводу, — ответил я и осторожно взял фигурку обеими руками, перенося ближе к лампе. Фарфор холодил пальцы, но уже не кусался. Скорее предупреждал о том, чтобы я не торопился. Впрочем, я и не собирался. Взял сухую, мягкую кисть и осторожно прошелся ею, выметая из углублений мелкую, въевшуюся пыль, которая всегда скапливается на вещах, если те десятилетиями стоят на одном месте: все их видят, все берегут, но никто толком не чистит, потому что боятся повредить.

Затем сменил кисть на более тонкую. Капнул немного раствора на ватную палочку и начал снимать с основания старый налёт. Под слоем потемневшей грязи проступил почти незаметный орнамент: крошечные лучи, расходящиеся от центра.