Мария Станиславовна осторожно взяла фигурку за корпус и поднесла к свету. Некоторое время молча рассматривала ее, а затем едва слышно произнесла:

— Она изменилась.

— Просто стала прежней, — возразил я. — Как ее задумывал мастер.

Мария Станиславовна ничего не ответила. Просто поставила ангела на прежнее место, возле края стола. На мгновение лампадка у иконы дрогнула, хотя сквозняка в комнате не было. Слабый огонёк вытянулся вверх тонкой золотой ниткой и снова успокоился.

— Дома всё-таки лучше, — послышался в голове тихий шепоток Ефросиньи.

— Сколько я вам должна?

Голос Марии Станиславовны вырвал меня из раздумий, и я покачал головой:

— Нисколько.

— Алексей Петрович…

— Я же говорил: осмотр будет бесплатным, — мягко перебил ее я.

— Это уже не осмотр.

— Работа не заняла у меня много времени. И была очень интересной. Так что считайте это благотворительной акцией.

Это подействовало. Женщина тепло взглянула на меня и покачала головой:

— Реставратор-благотворитель, — пробормотала она. — Так вы денег не заработаете.

Я пожал плечами:

— Мы служим в одной организации. И нам нужно помогать друг другу.

Настоятельница снова посмотрела на ангела. Провела пальцем рядом с основанием, но не коснулась, словно боялась нарушить какое-то хрупкое равновесие.

— Странно, — тихо произнесла она.

— Что именно? — удивился я.

— Она всегда стояла здесь. И я привыкла видеть ее на этом столе каждый день. При прежней заведующей, при предыдущей. Её перекладывали с места на место, убирали во время ремонта, снова возвращали на прежнее место. И вроде бы вещь как вещь. Старая, красивая. А сейчас смотрю на нее и понимаю, что всё это время она ветшала у меня на глазах, а я этого даже не замечала.

— С вещами часто так бывает, — сказал я. — Пока они на месте, кажется, что с ними всё в порядке. Мы замечаем беду, только когда она начинает идти трещинами, или откалывается эмаль.

За дверью послышались быстрые шаги, потом тихий детский смех, который тут же оборвался после строгого женского «куда?», и сменился на быстрый топот резвых ног.

— У вас тут тепло, — сказал я, сам не ожидая от себя этих слов.

Мария Станиславовна посмотрела на меня чуть мягче.

— Стараемся. Дети не виноваты, что жизнь у них началась сложно. И мы очень стараемся сделать так, чтобы они чувствовали себя здесь… как дома.

— У вас получается, — оценил я и женщина вздохнула:

— Не всегда. Но мы очень стараемся. Хотите чаю? — неожиданно спросила она. — У нас сейчас как раз вечернее чаепитие после отбоя. Старая традиция. Ничего особенного, конечно, чай да сухари…

Предложение было сделано не из светской вежливости, а простым, человеческим. И отказаться от него оказалось сложнее, чем я ожидал.