— Если честно, не ожидал уже и вообще увидеть кого-то из знакомых, — ответил он. — Но вы… вы спасли мне жизнь, Алексей Петрович. И, кажется, не только в том смысле, в каком обычно говорят подобные вещи.

Я нахмурился, не совсем понимая, к чему он клонит.

— О чем вы?..

Он подался вперед, нависая над столом. Я скопировал его движение, пытаясь тем самым проявить то же дружелюбие, которое получил от него.

— После того дела, — начал он, понижая голос, хотя в комнате и без того было тихо, — после всего шума, скандала в газетах, проверок и вашей… скажем так, рекомендации и характеристики в отношении меня, — он произнес это заговорщически, — ко мне стали приезжать лучшие лекари. Не те, которых обычно зовут в такие заведения для формальности, а настоящие специалисты.

С этими словами, Павел поднял к потолку указательный палец. И продолжил:

— Сначала из столицы, потом ещё двое из соседних государств. И, что удивительно, каждый считал своим долгом мне помочь. Не без личной выгоды, само собой. Скорее всего, для создания репутации и попадания в газеты, но все равно. Я безмерно благодарен и им, и вам.

Он на секунду опустил глаза на свои руки, будто запал иссяк, и ему требуется время подышать и набраться сил для дальнейшей беседы.

— Они пересмотрели всё: лекарства, режим, обстановку, и даже то, как со мной общаются окружающие, как идут дела со вступлением в наследство. Я ведь единственный продолжатель рода. И, знаете… после их вмешательства мне стало легче. Значительно легче. Голова прояснилась. Будто бы открылось второе дыхание. И жажда жизни.

Я внимательно слушал. И как только Павел закончил, осторожно уточнил:

— Голоса тоже ушли?

Мещерский кивнул, и в его движении не было ни порывистости, ни тревожного дерганья.

— Ушли, — сказал он просто. — Не сразу, конечно. Сперва стали заметно тише, будто через вату, потом и вовсе… — он замолчал на секунду, подбирая слова, — потом как будто кто-то выключил рубильник. А потом исчез и фоновый шум. Тот самый скверный, бесконечный шум, не дающий высыпаться или трезво подумать.

Я молча смотрел на него, чувствуя, как внутри у меня медленно расправляется что-то сжатое. Тяжёлое, скомканное, замешанное на чувстве вины. Оно расправилось и преобразилось в неожиданное и очень приятное облегчение.

— Мысли пришли в порядок, — продолжил он увереннее. — И знаете, что самое странное? Я впервые за долгое время могу спокойно спать. И размышлять обо всем. О семье, о маме, о тетках. Не обо всех сразу, а как нормальный человек. Без той мешанины и каши, которой была наполнена моя голова. Многое проясняется, и словно само собой раскладывается по полочкам.