Он на секунду умолк, словно решая, стоит ли продолжать откровенничать. И всё же заговорил:

— Я много лет был не в себе. Почти всю сознательную жизнь. Мне было то лучше, то хуже… Вы это и сами понимаете. Такие люди нестабильны. Но в чем я всегда был уверен, так это в том, что если найду эту вещь, то всё встанет на свои места. И голоса прекратятся. И шум. И… всё остальное, что тревожит. Так вышло, что я обрел себя раньше, чем этот медальон. Но именно он сейчас поможет мне окрепнуть.

Я слушал молча, не перебивая. Он сжал медальон сильнее и добавил, уже тише:

— Сейчас, когда голоса ушли, я понимаю, насколько был безрассуден, явившись к вам. Насколько было опасно бродить по городу и общаться с сомнительными людьми.

— Но это не просто медальон, — произнёс Мещерский. — В нем единственное сохранившееся фото моей мамы.

Он поднял глаза на меня, затем раскрыл вещицу.

— И вам удалось найти его и вернуть мне, — продолжил он. — Когда я вступлю в наследство, то обязательно отблагодарю вас.

— Это излишне, — поспешно заверил его я. — Просто можете ко мне обратиться, если что-то из доставшихся вам вещей потребует реставрации. Мне не нужны вознаграждения, но я с радостью возьмусь за работу, чтобы развивать мастерскую. Может быть, даже найму персонал, который смогу обучать. Сейчас у меня в штате только один подмастерье, да и то почти без оплаты. А я был бы не против найти еще сотрудников.

— Знаете, Алексей Петрович… Вы все-таки удивительный человек, — произнес Мещерский, закрывая медальон и вешая его на шею. — И мы с вами обязательно еще встретимся.

Я уже собирался ответить, что тоже так думаю, но в этот момент в дверь коротко постучали. Негромко, но достаточно твёрдо, чтобы вырвать нас из уютной беседы в реальность этого достаточно холодного и мрачного заведения.

Через мгновение дверь открылась и в проёме появилась та самая женщина, которая провожала меня сюда по коридору. Лицо у неё было всё таким же строгим с нотками усталой, почти привычной отрешенности, к которой привыкаешь, работая с тяжело больными людьми.

— Простите, что прерываю, — сухо произнесла она, глянув сперва на меня, потом на Мещерского. — Павел Аркадьевич, время почти вышло. Вам скоро нужно принимать лекарства и отдыхать.

Мещерский кивнул с пониманием и легкой грустью, зная, что это естественная часть его новой выверенной до мелочей жизни.

— Да, конечно, — ответил он. Потом посмотрел на меня и чуть улыбнулся. — Видите? Теперь лекарства и самодисциплина стали частью меня.

— И это правильно, — заметил я. — По вам видно, что все это пошло вам исключительно во благо.