Я чувствовала себя нормально, пока мы не сели в машину. Как только на меня обрушилась тишина, адреналин иссяк, и сон стал выкрикивать мое имя.
— Куда ты меня несешь? — хриплю я, пока мы идем сквозь темноту.Пожалуйста, только не в подвал.
— Мы приведем тебя в порядок. — Его руки сжимаются вокруг меня крепче, чтобы я не двигалась. — Я позабочусь о тебе.
Включается свет и бьет мне прямо по сетчатке. В ушах раздается слабый звон. Я вцепляюсь в худи Мэддокса и утыкаюсь лицом в его плечо, тихо стону от боли, разливающейся по голове.
Каким-то чудом я сдерживаю жалобный хныкающий звук, когда он осторожно усаживает меня на край кухонной столешницы и отстраняется, унося свое тепло и говоря что-то, что я пропускаю мимо ушей.
Я моргаю затуманенными глазами при тусклом свете, осматривая обстановку. Кухня Мэддокса выглядит в точности в том стиле, которого он придерживается. Чисто, элегантно — так жил бы человек, владеющий английским загородным поместьем на холме с конным ранчо по соседству. В белых мраморных столешницах, полированных шкафчиках цвета шалфея и латунных ручках чувствуется деревенский колорит.
Из того, что мне видно из кухни и столовой, дом кажется нежилым. На стенах и полках висят картины, на столе стоит какая-то случайная декоративная безделушка. Но никаких фотографий или личных вещей, кроме стопки книг. Это фасад. Меньшего я от него и не ожидала.
Фарфор звякает о мраморную столешницу, когда он придвигает ко мне чашку чая.
— Пей.
Как по-британски с его стороны.
Я делаю глоток, не чувствуя вкуса. Горячая жидкость стекает по горлу и почти не разгоняет холод в костях. Она не рассеивает туман, застилающий мой разум, и не приближает меня к реальности. Только когда теплой тканью касаются моего лица, я вздрагиваю, осознавая, что обстановка вокруг изменилась с тех пор, как меня впервые усадили на столешницу. Теперь рядом со мной стоит миска с водой, а на противоположной стороне кухонного островка разложена аптечка.
Я отстраняюсь, когда теплая ткань касается содранной кожи на моей щеке.
— Прости.
Мэддокс перехватывает ткань удобнее, чтобы промокнуть ушибленное место с той деликатной нежностью, которой владеет только художник. Его брови сдвинуты в болезненном напряжении, словно ему от этого больнее, чем мне.
— Тебе не обязательно это делать, — шепотом говорю я.
В конце концов, это моя вина. Мне следовало быть осторожнее. С другой стороны, ему не стоило меня туда заманивать. Полагаю, мы оба виноваты.
Напряжение в моих мышцах исчезает, пока он медленно очищает рану. Его прикосновения нежные — интимные до невозможного. На несколько секунд я позволяю себе притвориться, что мы два самых обычных человека. Я не его студентка. Он не серийный убийца. Наши отношения не были обречены с самого начала.