Снова открыв глаза, я фокусируюсь на нем, запечатлевая этот момент в памяти. В уголках его глаз собираются морщинки, совсем как тогда, когда он касается графитом бумаги, — он сосредоточен как живописец, работающий над своим полотном.
Если бы я занималась портретной живописью, его лицо стало бы моим самым первым эскизом. Точеная челюсть, полные губы и едва заметная складка между бровей от многолетней привычки хмуриться.
Должно быть, в какой-то момент поездки он стер брызги крови со своей щеки, потому что сейчас он выглядит таким же безупречным, как и в день нашего знакомства.
Трудно поверить, что эти же самые руки убивали, калечили и терзали. Они были пропитаны кровью и покрыты краской. Ломали кости и сдирали кожу. Но еще труднее поверить в то, что я их не боюсь.
Я не боюсьего .
Зрение затуманивается от внезапного стука в голове и накатившей следом волны тошноты. Моя рука резко дергается вперед, чтобы ухватиться за Мэддокса, до того как я успею упасть. Он прячет мою голову у себя под подбородком так, словно мы делали это уже тысячу раз, — и это так же естественно, как возвращение домой.
И, будто этого мало для жестокости, он начинает гладить меня по затылку.
Мне хочется разрыдаться, потому что все, что он делает, приносит сильное облегчение. Он усложняет то, что и без того невыносимо.
— Похоже, у тебя сотрясение, — мягко произносит он.
Я упираюсь руками в его грудь, хотя и не пытаюсь обмануть себя мыслью, что мне под силу сдвинуть эту скалу, а не мужчину.
— Я в порядке.
Мэддокс играет желваками, но ничего не говорит. Он заканчивает обрабатывать мое лицо, после чего наклеивает пластырь на щеку.
— Либо я везу тебя в больницу прямо сейчас, либо веду наверх, чтобы ты отдохнула. В любом случае, я о тебе позабочусь. — Он бросает ткань в раковину. — Мы сможем все обсудить завтра.
Завтра?
Нет, я не могу ждать до завтра. Я заслуживаю ответов — они нужны мне больше, чем воздух.
Я поднимаю руку, чтобы остановить его.
— Я не хочу спать под твоей крышей, пока мы не поговорим.
Он вкладывает чашку чая мне в руки и отступает назад.
— Спрашивай. Я как открытая книга.
При этом он выглядит так, будто меньше всего на свете хочет, чтобы я его расспрашивала. У меня складывается ощущение, что все это идет совершенно не по его плану.
Я шумно выдыхаю. В голове туман, и я выпаливаю первое, что приходит на ум:
— Ну почему ты обязан быть стереотипным, привлекательным серийным убийцей? Неужели Тень Бёклина не мог быть уродом?
Мое замечание застает нас обоих врасплох, так что из его груди вырывается смех. Он сносит напрочь всю напряженную атмосферу, а разливающаяся по его лицу улыбка застает меня настолько врасплох и я чувствую, как мои губы тоже тянутся вверх, пока их не останавливает боль в щеке.