Двадцать пять минут спустя парковщик забирает ключи, стоит мне подъехать к многоквартирному дому, когда-то «посчастливившемуся» стать моим пристанищем на несколько лет. Эту улицу занимают сказочно богатые жители Нью-Йорка: от технологических магнатов до королей недвижимости, а теперь еще и бизнесмен, рискующий потерять свое место в Ордене.
Лифт поднимается на верхний этаж, где находится семейная столовая. Мария, домработница с проживанием и бывшая няня Спенсера, встречает меня, как только открываются двери.
Ровно 8:04.
— Мэддокс, — она сияет. — Должна предупредить: он в ярости из-за твоего опоздания.
Я пожимаю плечами.
— Переживет.
— Идем, идем, — торопит она, провожая меня в столовую, пока я вкладываю ей в руку стодолларовую купюру. Она качает головой, хотя ее глаза светятся благодарностью.
Это место выглядит именно так, как можно ожидать от дома пожилого человека, занятого в финансах и политике, лишенного какой-либо индивидуальности и ведущего сомнительную налоговую отчетность. Скульптура здесь, военная картина там, кремовые обои с панелями, хрустальные люстры и антикварная мебель из красного дерева в тон деревянным полам.
Шрамы на моей спине ноют от фантомной боли, пока Мария первой заходит в столовую.
— Сэр, мистер Мэддокс пришел.
Очень расстроенный донор спермы сидит во главе стола, по бокам от него — Спенсер и женщина, которая нас родила. Она хмурится, глядя на меня, в то время как Спенсер бросает мне кивок и продолжает есть, словно температура в комнате не упала до минусовых значений.
Неважно, врата ада скоро откроются и живо нагреют это место.
— Ты опоздал, — говорит Роланд, разрезая свой стейк.
— Это потому, что я не хотел здесь быть.
Мария бросает на меня предостерегающий взгляд, пока Роланд хранит молчание. Она отодвигает для меня стул в противоположном конце стола — наш привычный спектакль перед святейшим высокочтимым гостем.
— Если я прошу тебя быть к семи тридцати, значит, будь добр явиться к семи тридцати.
Если бы не сидел так далеко, я бы заволновался из-за того, с какой силой он вцепился в нож, до побелевших костяшек.
Мария наполняет мой бокал газированной водой — мой донор спермы знает, что я ненавижу ее так же сильно, как кофе. Она предлагает наложить мне еды, но я качаю головой.
— Не нужно. Я не планирую оставаться.
Я беру бокал и смотрю ему прямо в глаза, попивая отвратительную жидкость.
Мария, должно быть, чувствует атмосферу, потому что поспешно исчезает. Я бросаю взгляд на молчаливую мать, уставившуюся в свою тарелку. Она почти никогда не говорит при Роланде за обеденным столом, если только не для того, чтобы принять его сторону.