— Никто раньше меня об этом не спрашивал.
Рейна с тем же успехом могла бы ударить меня под дых, потому что это возымело бы тот же эффект, что и улыбка, расплывающаяся на ее лице. Она сияет так, будто от нее исходит вся сила небес.
Теперь я понимаю, почему люди говорят, что улыбка может сбить с ног. Я никогда толком не видел красоты в движении мышц, кроме того, как создаваемый контраст придает объем и наделяет объект эмоциями.
Но под резким светом от экрана монитора на фоне теплого сияния окружающих ламп я вижу это, и это действительно прекрасно. Я мог бы смотреть часами и бесконечно чувствовать, как свет проникает в темноту моей души, и пока наблюдаю за движением ее губ, я начинаю понимать, что такое зависимость — когда ты приползаешь обратно за дозой кайфа, способный тебя погубить.
— Чернила оставляют пятно, и если потереть его достаточно сильно, оно исчезнет для невооруженного глаза, но его следы всегда будут оставаться, пока ты знаешь, где искать. Это отсылка к скорби и вечному отпечатку смерти.
Моя грудь тяжелеет, пока я слушаю ее слова, потому что знаю, что мне крышка. Я никогда не оправлюсь после Рейны. Никогда не излечусь. Никогда не смогу жить дальше.
Мне нужно бежать как можно дальше и проложить между нами океан, чтобы у меня появился хоть какой-то шанс вытравить эту болезнь из своего тела.
Она приподнимает плечо.
— И что касается вашего второго замечания: с чернилами чертовски трудно работать, и у них не такая консистенция, как у крови.
Я усмехаюсь. Моей первой догадкой было то, что она намеревалась использовать чернила, но быстро пошла на попятную.
— Твоя мать поддерживала твою тягу к мрачному, когда ты стала старше? — Я не могу остановиться в желании узнать больше.
Это сияние тускнеет, и я жалею, что спросил.
— Когда я росла, она была счастлива, пока была счастлива я, но я знала, что она никогда не понимала моих интересов... или того, как я к ним пришла.
— Как же ты пришла к тому, что тебе нравится смотреть на убийства и воссоздавать их?
Карие глаза приковывают мой взгляд, и без тени смущения или сожаления она отвечает:
— Думаю, во мне с самого рождения было что-то не так.
И это, пожалуй, моя самая любимая черта в ней.
— Некоторые люди просто были созданы такими.
— Это может быть еще хуже, потому что значит, что есть кого винить.
Я хмурюсь от дискомфорта, нарастающего в груди. Это становится слишком близким и личным для меня. Я нахожусь рядом с ней слишком долго, и с моей стороны было безрассудным решением подойти к ней у всех на виду.
Я встаю, натягивая пальто, чтобы уйти, как и должен был сделать десять минут назад.