Мы лежим так долго, тяжело дыша. Его губы касаются моего виска — почти нежно.
А я смотрю в потолок и думаю только об одном:
«Завтра я буду ненавидеть себя за это ещё сильнее.
Но сейчас… сейчас я просто хочу, чтобы он не отпускал меня никогда».
Глава 23
Просыпаться тяжело. Не из-за усталости — из-за тела, которое помнит слишком многое. Кожа всё ещё хранит чужие прикосновения, дыхание, вес. Простыни сбиты, воздух в комнате тёплый, неподвижный. На секунду хочется снова закрыть глаза и сделать вид, что ничего не было.
Из кухни доносится тихое шипение. Запах — простой, до абсурда обычный. Яичница. Масло. Поджаренный хлеб.
Контраст режет сильнее, чем хотелось бы.
Ванная встречает теплом и запотевшим зеркалом. Вода включается сразу, будто это единственное, что можно сделать, не задумываясь.
Струя бьёт в плечи, стекает по спине, по рукам. Пар быстро заполняет пространство, размывает отражение. Хорошо. Смотреть на себя сейчас не хочется.
Ладони упираются в плитку. Холод пробивается сквозь жар воды, возвращает хоть какое-то ощущение реальности.
В голове — ночь.
Не целиком. Обрывками. Его дыхание. Руки. Голос. Слова, от которых тело отзывается быстрее, чем разум успевает запретить.
Становится не по себе.
Гель оказывается в руке почти машинально. Пена ложится на кожу, скользит по плечам, по шее. Движения резче, чем нужно. Смыть. Убрать. Стереть.
Не получается.
Вода смывает только пену. Под ней остаётся всё то же самое.
Кожа горячая, чувствительная, будто помнит слишком много. От этого только хуже.
Приходится остановиться.
Лоб касается прохладной плитки. Дыхание сбивается.
Кран закрываю резко.
Полотенце цепляется за кожу, движения механические. Футболка ложится на тело, но не спасает. Просто еще один слой.
Шаги даются тяжело. Квартира чужая, слишком просторная. Потолки под три метра, стены — голый кирпич, мебель строгая, будто здесь не живут вовсе, а только останавливаются. Всё на своих местах.
На кухне свет ярче. У плиты — Ржавый.
Рука спокойно переворачивает яйца, движение точное, без суеты. На нем свежая рубашка, волосы чуть растрепаны, и не скажешь, что недавно проснулся. Никакого напряжения.
Как будто вчера ничего не произошло.
— Яичница — максимум, что умею, — бросает, не оборачиваясь.
Глупо, но от этой фразы становится легче. На секунду.
Взгляд задерживается на его спине, на линии плеч, на том, как спокойно он двигается в этом пространстве, будто всё здесь принадлежит ему. И кухня, и утро, и… я.
От этой мысли внутри неприятно сжимается.
Он наконец поворачивается, и тарелка с ароматным беконом оказывается передо мной. Взгляд скользит по лицу, задерживается на губах, ниже. Медленно. Без стеснения.