Пакет захлопываю резче, чем нужно.
— Мне не до твоих игр.
— Ошибаешься. — Он выпрямляется и делает шаг ближе. — Именно сейчас самое время.
Запах улицы и его парфюма накрывает так быстро, что приходится отступить на шаг. Стул упирается сзади в колени, не давая увеличить дистанцию.
— Я оказалась свидетелем убийства, а тебя интересует, какое на мне белье?
— Меня интересуешь ты.
Хочется ответить что-то колкое, обидное. Вместо этого воздух просто застревает в груди.
Его пальцы касаются края пакета. И всё равно кажется, что прикосновение ложится мне на кожу.
— У тебя пока мало опыта, — произносит он, глядя на меня так, будто уже видит без одежды. — Слишком много стыда и глупая привычка сопротивляться.
— А ты, значит, великодушно решил меня обучить?
— Именно.
Сказано без тени шутки.
— Всему, что мне нравится.
Сердце колотится где-то в горле. Злость поднимается вместе с теплом, которое совсем некстати расползается под рёбрами и ниже. Ненавижу эту реакцию.
— Не дождёшься.
Рука вдруг ложится на талию. Резко. И так уверенно, что у меня перехватывает дыхание. Тонкая ткань футболки собирается под его пальцами.
— Уже дождался. Просто ты ещё врёшь себе.
Отвести взгляд не получается.
Вторая ладонь поднимается к шее, отодвигает сбившуюся прядь волос.
— Страшно? — шепчет почти в губы.
— Противно.
— Ложь.
Хочется влепить ему пощечину. Вместо этого пальцы сжимаются на пакете крепче, будто бумага может удержать от чего-то гораздо худшего.
— Отпусти.
— Нет.
Большой палец медленно гладит чувствительную кожу. Этого движения хватает, чтобы сердце пустилось вскачь.
— Будешь ершиться, спорить, делать вид, что не хочешь, — тихо продолжает он, — а потом сама придешь ко мне в этом белье.
Жар заливает лицо.
— Не увлекайся фантазиями.
— Это уже не фантазии, малышка. Это вопрос времени.
Комната будто становится меньше. Воздух плотнее.
Тело живет своей жизнью: помнит его руки, ночь, и как легко он ломает мое сопротивление. Разум орёт: оттолкнуть, отвернуться, уйти в ванну и запереться. Но ноги прирастают к полу.
Пакет с одеждой выскальзывает из рук и падает обратно на стол.
Взгляд скользит вниз — на чёрное кружево, просвечивающее сквозь бумагу, — и внутри поднимается новая волна стыда. Потому что одна часть меня в ужасе. А другая уже представила, как он будет смотреть, если я всё-таки это надену.
Губы Ржавого касаются виска коротко, почти невесомо. Не поцелуй даже — метка.
— Вот и умница, — произносит он тихо. — Привыкай.
Губы едва задевают кожу у уха.
— Я тебя быстро сломаю, — почти шёпотом. — И тебе это понравится.
Глава 25
Напряжение не рассеивается. Оно просто меняет форму.