Он выпрямляется в кресле. Поза больше не расслабленная, и в ней появляется собранность. Никита поднимается, отставляет бутылку и, придерживая телефон у уха, шагает за угол домика. Я провожаю его взглядом. Слышу, как скрипят половицы под его босыми ступнями.
Я не двигаюсь. Только поворачиваю голову чуть в сторону, чтобы лучше слышать.
— Привет, зайчонок, — доносится до меня его голос.
И всё. Этого достаточно.
Это не жене он говорит «зайчонок». Жене достаётся другое — «Ритуль», «милая», «хозяюшка».
И голос тут явно для другой. Интонации для жён и любовниц разные.
— Я со сватом на рыбалке, — продолжает Никита уже тише. Видимо, отошёл недостаточно далеко и вспомнил, что я-то никуда не делся. — В город вернёмся через пару дней. Планы не изменились.
Пауза. Я представляю, как «зайчонок» курлычет ему в ответ что-то нежное, обещающее. Никита хмыкает.
— Конечно, как только вернусь и сразу к тебе. И с подарочком.
Он понижает голос до шёпота. Я перестаю различать слова, но мне и не надо. Я и так знаю этот сценарий. Сам играл его десятки раз.
Я делаю глоток ледяной воды из запотевшего стакана. Рыба на гриле шипит, пускает сок.
— Всё, пойду развлекать гостя, — бросает Никита уже громче и через секунду появляется из-за угла.
Он идёт к грилю. Ловко, привычно переворачивает сетки с рыбой, уверенно перехватив деревянную рукоять. Потом падает обратно в кресло и снова откидывается и вытягивает ноги. На лице — ни тени смущения и ни капли стыда.
Я молчу. Смотрю на озеро, на тёмную зелень елей на том берегу. Я молчу, и я знаю, что он не выдержит первым.
Такие, как Никита, не умеют долго носить в себе секреты. Им нужно, чтобы их понимали, одобряли, восхищались их ловкостью. Им надо, чтобы другие мужики признавали в нём Альфа-самца.
— Это мне приятель звонил, — неловко хмыкает он.
Я медленно поворачиваю голову. Встречаюсь с ним взглядом.
— Видимо, очень особенный приятель, — говорю я ровно, и усмехаюсь одними уголками губ. — Дай угадаю… этот особенный приятель любит носить кружевное бельё.
Тишина.
Никита прищуривается. Он не дурак. Он понимает, что я всё понял. Я жду с наивной надеждой, когда в его глазах мелькнёт вина, страх, хоть что-то человеческое, но нет.
В его взгляде я вижу лишь холодный расчёт и толика любопытства: «А ты-то сам кто такой?»
И он прав. Я — его отражение. Только я пытаюсь вылезти из этой чёртовой ямы измен и лжи уже год, а он в ней уютно устроился и ему там уютно.
Никита вдруг беспечно, громко, запрокидывая голову смеётся. Ни нотки стыда.
И я даже не слышу злости на меня за то, что посмел ткнуть его носом в дерьмо. Он протягивает руку и хлопает меня по плечу. Ладонь у него горячая, широкая, с короткими пальцами.