Это дикое, горькое, почти детское разочарование, а потом я понимаю, что в дверях, за спинами детей, застыла Рита.
Я растерянно икаю от испуга. Воздух застревает в горле. Неужели она всё слышала?
Она стоит, опершись плечом о дверной косяк. В одной руке крепко сжимает кухонное полотенце с дурацким вышитым петушком. Она медленно, каким-то будничным движением, закидывает его на плечо, поправляя край. Её светлые волосы выбились из пучка, на щеке — легкий мазок муки.
Она немного щурится, глядя на меня сверху вниз. Спокойно и без тени обиды или злости. Как врач-психиатр смотрит на истеричного пациента.
В детской, начинает хныкать Максим. Мои крики бы разбудили и мёртвого.
— Помоги маме, — обращается Рита к Саше тихим, но твердым голосом. В нем нет ни дрожи, ни надрыва. Только усталая команда. — Отведи её на кухню. Я сейчас достану аптечку. Её укусила оса.
Мила стоит, не моргает, и продолжает в диком разочаровании смотреть на меня. Саша тоже не двигается, поэтому Рита немного повышает голос. Ровно настолько, чтобы привести его в чувство:
— Саша! Отведи маму на кухню. Сейчас мы накормим ее супрастином, и всё пройдёт. Ничего страшного. Бывает, мы же за городом, а тут полно всякой живности.
Затем она медленно, всё так же не теряя достоинства, разворачивается и скрывается в полумраке коридора. Её босые ступни бесшумно ступают по деревянному полу.
Мила наконец моргает, и кидается за матерью. Я слышу её сдавленный, полный боли шепот:
— Мам... мама... она, наверное, не со зла такое наговорила?
И ответ Риты, тихий, спокойный, как гладь того самого озера, на которое я смотрела с тоской:
— Ты о чём? Знаешь, я совсем ничего не разобрала.
Это была гладкая, спокойная и великодушная ложь, в которую даже я верю на секунду.
Но… я знаю, что она слышала каждое моё злое слово.
Я вдруг понимаю, как же я ошиблась. Я думала, что Рита — простушка и безвольная наседка, которая только и может, что готовить и убирать дом, а она... она опасна, потому что она умеет лгать, играть и не терять контроль.
А вот я… проиграла простушке Рите.
Саша аккуратно, но настойчиво помогает мне встать. Он приобнимает меня за плечи, делает вместе со мной шаг к двери.
На полу, у резной ножки старого комода, дёргается в агонии умирающая оса. Её брюшко судорожно сгибается и разгибается. Вот стерва! Хочется раздавить её ногой с криками.
— Мам... — голос сына звучит глухо, будто из-за стены. — Если тебе тут так не нравится... то давай я отвезу тебя домой. Прямо сейчас.
Я прижимаю дрожащую ладонь к распухающей, горячей скуле. Глаз почти не открывается. Сквозь пелену слез и боли я смотрю на своего мальчика. Такого взрослого, такого чужого сейчас.