— Что-то серьёзное случилось? — спрашивает она и опускается на край дивана.
На долю секунды во мне вспыхивает страх.
Прямо здесь, под рёбрами, горячая, острая искра перед тем, что я сейчас должен сказать. Я ведь разрушаю семью, разрушаю наш брак, но поздно прятаться в кустах.
Это даже хорошо, что я не сдержался перед Никитой. Нет пути назад. Я могу идти сейчас только вперёд.
— Глеб, — голос Насти возвращает меня в реальность.
Я поднимаю на неё взгляд. Я упираюсь локтями в колени. Пальцы переплетаю между собой в крепкий замок.
Да, я устал от этой тихой лживой жизни, в которой я давно потерял сам себя. В
— Когда прошло десять лет после нашей свадьбы, я тебе начал изменять, — говорю я медленно и чётко.
Я смотрю на побледневшую Настю в упор.
Она не моргает.
Не дышит.
Её лицо становится серым. Веснушки на переносице теперь кажутся не милыми, а болезненными, как сыпь.
— Год назад была моя последняя измена, — продолжаю я.
Я не моргаю. Буравлю недобрым и угрюмым взглядом её лицо, её расширенные зрачки, её приоткрытые губы.
— После того вечера я остановился. Больше не смог… Не смог гулять.
Пауза.
— Но та женщина родила ребёнка.
Настя вздрагивает резко и всем телом, будто я ударил её. Часто-часто моргает. Её ресницы трепещут. Грудь поднимается и опускается в рваном, прерывистом ритме.
— Что... — выдыхает она. — Что ты за глупости говоришь?
Её голос срывается на высокой ноте. Она трясёт головой, и рыжие пряди падают на лицо, на щёки.
Жалко ли мне её?
Нет.
Сейчас во мне нет никаких эмоций. Я пустой. Ни жалости, ни стыда, ни вины, ни злости — ничего.
Я будто весь вымерз изнутри и от меня осталась только безэмоциональная и мёртвая оболочка.
Настя привстаёт.
Потом медленно опускается обратно на край дивана.
Её руки начинают дрожать. Она не знает, куда их деть — то сжимает край маечки, то крутит обручальное кольцо на пальце, то прижимает к груди.
— Какая ещё женщина? — её голос становится тоньше, выше. — Какой, к чёрту, ребёнок?
Её глаза мгновенно наполняются слезами. Она громко всхлипывает.
Прикрывает нижнюю часть лица дрожащей ладонью. Я делаю один медленный, глубокий вдох перед последним жестоким ударом по той, с которой прожил так много лет. По той, которую защищал перед своими родственниками-хищниками на всех этих семейных встречах. По той, которую называл ласково «Веснушкой».
Перед глазами за секунду мелькают моменты из нашего общего прошлого.
Настя, юная, в свадебном платье с кружевными рукавами. Она смеётся, запрокинув голову, а я целую её в шею.
Потом Настя на больничной койке. Она кормит грудью нашего сына — крошечного, красного, сморщенного. У неё круги под глазами, волосы спутаны, она устала до смерти, но она улыбается.