— Этот утюг нельзя ставить на печку, — робко заметила Анжелика.

— Понятно, — вздохнула я, глядя на непроглаженные, стоящие колом подштанники, и

попыталась погладить снова.

Кристаллы засветились, погасли, засветились, погасли… а потом чихнули. Да-да, утюг чихнул, почти как человек. Из него вылетел черный дым, кристаллы треснули, и магический прибор благополучно скончался. Наверное, не вынес деревенского стиля моего старушечьего термобелья.

— Все, — сказала я, отдавая утюг Анжелике. — Этот готов, можете выкинуть.

— Но как вы будете теперь гладить? — растерялась Анжелика.

— Буду ходить неглаженой, это не смертельно. Главное, чтобы тепло было. А шерстяной начес — он и неглаженый греет.

Анжелика ушла, унося останки утюга и бормоча что-то про то, как «господин принц лишился теперь своих кружевных воротничков и как ему об этом сообщить».

Я посидела немного, повязала, а ближе к ночи решила сходить на кухню проведать свои огурцы. Бочонок стоял на месте. Дубовая крышка была плотно прижата, холщовая тряпица не сдвинута, камень на месте. Хорошо. Зреют мои огурчики! Скоро будем хрустеть всем замком, и может даже угостим вредную Мелисанду.

Я уже собралась уходить, как дверь на кухню с грохотом распахнулась. И как черт из табакерки, появился Луимир. С волосами, собранными в небрежный хвост, в рубашке с закатанными рукавами и с выражением лица, которое сложно было описать. Там смешались изумление, ужас и какое-то детское любопытство.

В руках он держал… банку.

Мою банку. С моими солеными огурцами!

— Холли, — сказал он. — Что это за вкуснятина?

Я посмотрела на банку, потом на бочонок.

— Как вы ее вытащили? — я указала на банку. — Они же не созрели еще? И вообще, как? Тут же нетронуто все!

— Магией, — спокойно ответил принц и хрумкнул огурчиком. — Но почему он… хрустит? И почему он такой… — он с трудом подыскивал слово, — … вкусный?

— Зачем вы его вообще попробовали?

— Повар сказал, что это ваше тайное оружие, и мне стало интересно.

Луимр внимательно посмотрел на меня, задержавшись на секунду взглядом на выглядывающих из-под халата неглаженных шерстяных подштанниках. Потом он мотнул головой, словно отгоняя кошмарное видение и произнес:

— Холли, в этой бочке тридцать банок. ТРИДЦАТЬ! Я пересчитал. Вы что, собрались обеспечить огурцами меня до конца жизни?

Он подошел к бочонку, потрогал камень, понюхал холщовую тряпицу.

— Нет, я не против, конечно, но… Вы же скоро уедете, вам, наверное, жаль будет ваших трудов?

— Ничего, — кивнула я. — Эти огурцы останутся вам. Соленые, хрустящие, с укропом, чесноком и листьями хрена. Мой личный рецепт, передается по наследству от моей бабки Аделины. У меня наследников нет, так вот, вам передам. Рецепт найдете на дне бочки, я его туда прицепила.