Я, вздохнув, обошла скамью напротив него и опустилась на сиденье.
— Брось, Марек. Я видела тебя штанов. Невозможно всерьез называть почтенным кэром того, кого видел с голым задом.
Как-то вдруг действительно показались глупыми все эти расшаркивания. В конце концов, мы столько лет были женаты. Даже если он об этом не помнит.
Зато он не может не помнить собственного детства — в котором тоже была я. И никто из нас не раскланивался тогда при встрече.
— Когда это ты видела меня с голым задом? — от неожиданности он тоже мгновенно перешел снова на «ты».
— Когда ты разорвал штаны сверху донизу, пытаясь забраться в сад кэри Потоцки. За сливами.
За сливами мы потом забрались вместе — сквозь дыру в заборе, через который Мареку так и не удалось перелезть. И Томек ужасно обижался, что брат взял с собой на это приключение девчонку и не взял его.
— Ты же клялась, что сразу отвернулась! — возмутился несостоявшийся муж.
— Ну разумеется, я подсматривала, — я пожала плечами, а он фыркнул, невольно улыбнувшись.
— А сливы были кислющие, — опустив голову, неожиданно произнес Марек.
— И червивые через одну, — я кивнула. — Садовник кэри Потоцки не слишком-то себя утруждал… но было весело.
— Да, — он тоже кивнул.
Я подняла взгляд на подошедшего подавальщика.
— Стакан лимонада, будьте так любезны. А моему другу… повторите ром. С двойным льдом.
— Этого ты не можешь помнить из детства, — Марек проводил подавальщика хмурым взглядом, а я пожала плечами.
— Считай, что у меня отличная интуиция.
— И у тебя тоже? — он дернул ртом. — Понятно…
На несколько минут повисло тяжелое молчание. Нам успели уже принести напитки, когда Марек наконец, подняв голову, снова заговорил.
— Зачем ты пришла?
— Чтобы получить ответы, разумеется.
— Тоже будешь спрашивать, не помогал ли я травить свою мать? — он криво усмехнулся и отхлебнул рома. Лед в стакане звякнул.
Я качнула головой.
— Нет. Я знаю, что не помогал.
— Я вообще во все это не верю, ясно? У мамы слабое здоровье. Ей нужно ее лекарство!
Я опустила глаза и побарабанила пальцами по столу.
Марек действительно всегда любил мать. К отцу же у него было своеобразное отношение… не то любовь, не то страх. Он всегда и всеми силами старался заслужить отцовское одобрение.
Мог ли он во второй жизни не подозревать сам, что травит меня?
В целом… наверное, мог. То, что я была тогда абсолютно не в порядке, заметно было невооруженным взглядом. И если кто-то, кому он доверяет, сказал, что некое лекарство, отлично помогающее его матери, способно помочь мне…
Нет, Марек никогда не был безупречным героем, каким представлялся мне в детстве. Он, наверное, не слишком хороший человек. Точнее — без всяких «наверное». В своей второй жизни я узнала это совершенно определенно. Даже если тогда еще не была способна этого осознать.