Тысячелетия текли сквозь сознание, как вода.
Тысячелетия не существовали.
Начальная и конечная точки бытия слились воедино, и сущность его затопила сияющая пустота. Пустота родилась, и проступила изнутри, и разлилась по лицу, как река в половодье, разглаживая случайные морщинки.
Человек стал вселенной, а у вселенной не могло быть границ, не могло быть врагов, не могло быть ничего вне. Теперь это не бой – и даже не танец, как обычно. На ином, более глубоком слое восприятия это – рисунок: размашистые, легкие движения кисти оставляют размытый, будто плачущий след на влажной ткани реальности, рождая силуэты, добавляя блики, тут и там нанося нужные тени.
Это было творчество в чистом виде, в высшей его форме, не имеющее примесей чужеродных чувств – только бескорыстное желание самовыражения. В этот миг просветления человек становился чуть больше, нежели человек, – он становился творцом.
И, подобно Творцу Изначальному, он был безупречен и непобедим.
В какой-то особенно сладкий миг Серафим даже ощутил себя самой кистью в священной руке Создателя. Религиозный экстаз заполнил все глубины существа, и к царящему на лице выражению неземного спокойствия прибавилось блаженство.
Когда рисунок стал обильно, страшно кровоточить, Себастьян наконец опомнился и остановился. Густая алая тушь не высыхала на полотне, и других цветов совсем не осталось. Пугающе растекались пятна, похожие на вереницу лепестков красной сливы на белом снегу.
Ювелир открыл глаза, огляделся вокруг и ужаснулся.
Старая мельница живо напоминала помещение для забоя скота: кровь стекала со стен, потолка, косыми мазками продолжая в пространстве вычурные траектории движения мечей. Запятнанный омерзительной слизью пол стал липким и скользким, так что на него противно было наступать.
Оба стража в причудливых позах лежали на этом страшном полу. Оба стража были мертвы.
Вне всяких сомнений мертвы. Тела их были не просто обезглавлены, но и сильно изуродованы волнистым лезвием, наносящим неровные широкие раны: кисти обеих рук отсечены, сведенные предсмертной судорогой пальцы продолжают сжимать испачканные по самые рукояти клинки. Под трупами скопились целые лужи крови, темной и густой, похожей на клюквенный сироп. Кровь продолжала вытекать из крупных сосудов, рассеченных блистательными, точными ударами. Мокро поблескивали бесстыдно обнаженные седьмые шейные позвонки. Кошмарное зрелище, что тут добавить.
Но неужели все это устроил он, он один?
Неужели благородная шпага его рисовала кровью?
Неужели он был не художником, а мясником?
Найдя взглядом отделенные головы, далеко откатившиеся в разные стороны, Себастьян едва удержался от приступа дурноты.