В совершенном молчании Стефану выдали казенную серую одежду с номером, надели тяжелые кандалы на руки и ноги и препроводили к одной из камер – по крутым, уводящим глубоко вниз винтовым лестницам, по мрачным коридорам, вдоль рядов идентичных безликих дверей. Все встречающиеся на пути стражники как по команде отворачивались от узника.
Стефан отлично понимал, в чем тут дело, и это повергало в тихий беспомощный ужас.
Всякий, кто переступал порог Рицианума, переставал существовать.
С ним не разговаривали, на него не смотрели, он стал пустым местом. Лишение всякого человеческого контакта было простым, но действенным наказанием. Одиночество тревожило. И именно оно, как выяснилось, оказывало на заключенных едва ли не самое сильное воздействие, быстро разрушая психику и волю к сопротивлению.
На нижних этажах Рицианума всегда царила стерильная тишина.
Запрещались любые звуки. Даже стук шагов заглушался обувью с мягкой подошвой и особым напольным покрытием, а несущие службу стражники общались между собой системой специально разработанных условных знаков.
Все камеры были одиночными, лишенными какой бы то ни было обстановки. В ведомстве особой службы обычно не проводили много времени, а потому о комфорте задержанных нимало не заботились, и эти несколько часов, дней, а изредка недель, без сомнения, могли считаться худшими в жизни несчастных.
Пребывание здесь и самое краткое время казалось невыносимым. Условия содержания в обычной камере, независимо от ее назначения, были строже, чем в карцере рядовой тюрьмы, а про карцер Рицианума, который также имелся где-то на самых глубоких этажах, и вовсе предпочитали не думать.
Камера Стефана была крохотной глухой нишей размерами два на два метра, стены которой отсыревали и беспрестанно текли. В кромешной темноте он сразу же задохнулся от острого приступа клаустрофобии, которой раньше, в общем-то, не страдал. На ледяном полу едва возможно уместиться лежа, но лучше не делать этого, разумеется, если в списке желаний среди первых пунктов не значится умереть от чахотки. Вставать и ходить было нельзя, чтобы не звенеть кандалами, оставалось только аккуратно сидеть на корточках, опасаясь издать хоть какой-то звук и оказаться-таки прикованным к полу с кляпом во рту.
Несмотря на все эти невеселые обстоятельства, когда к допросу приступил лично глава особой службы, уже вскоре Стефан сам, добровольно и с благодарностью вернулся бы в свою камеру или принял какую-нибудь другую пытку, только бы форменное издевательство наконец кончилось.
Однако ожидания его все не оправдывались.