Люцифер медленно поднялся с трона. Тени его изломанных крыльев взметнулись, обретая на мгновение форму исполинских языков огня. Жар, исходящий от Владыки Ада, стал настолько непереносимым, что янтарный престол за его спиной «заплакал», словно оплывающая свеча, заставляя архангела прикрыть лицо и отступить.

— Мы все должны сдохнуть! Ибо это правильно! — Голос Повелителя Преисподней грянул, как удар гонга, заставляя содрогнуться камни под ногами. И в эти слова он заключил всю тяжесть бесчисленных эпох, вся мощь той силы, что когда-то была Денницей — Утренней Звездой. — Ибо только так мы сумеем искупить всё, что совершили!

Метатрон замер. Его божественный свет вдруг померк, затмившийся тенью невыразимого ужаса. Он смотрел прямо на Люцифера, и в его глазах не осталось ничего, кроме неприкрытого страха.

— Ты обезумел, Самаэль! Одумайся, пока не поздно!

Исполинская тень Люцифера колыхнулась, вбирая в себя отсветы адского пламени. Верхняя губа поползла вверх, обнажая зубы, а на губах заиграла опасная, почти безумная улыбка. Он медленно, с наслаждением растягивая слова, произнес:

— Одуматься? Наоборот, мой дорогой братец, я наконец-то обрёл настоящую ясность ума. У меня было время пораскинуть мозгами со времён низвержения.

Он шагнул навстречу Метатрону, и тот, против воли, отступил. Свет, исходящий от архангела, откатился, словно живой, сжимаясь под натиском непреклонной Тьмы Люцифера.

— Ты боишься небытия, Писарь? А я приветствую его! Это единственная дверь, ведущая из этой ловушки, в которую мы загнали сами себя…

— О чём ты? Я не понимаю! — продолжая пятиться от заполняющей тронный зал Тьмы, воскликнул Метатрон.

Люцифер медленно покачал головой, и в его взгляде, внезапно потухшем, мелькнула тень бесконечной усталости, столь же древней, как и само мироздание.

— Ты никогда не поймёшь, ибо ты — раб! Такой же, каким попытался сделать и всё человечество! Какие же они «рабы божьи», когда они истинно дети Его? Для тебя, и таких как ты, есть только Порядок и Хаос, Свет и Тьма, Добро и Зло, Повелители и рабы. — Голос Падшего утратил прежнюю ярость и стал тихим, почти задумчивым, отчего его слова прозвучали еще весомее. — Но мир, который создал Отец, не чёрно-белый. Он — как бесконечно многогранный алмаз. В нём есть мириады оттенков, полутонов, которые ты, слепой исполнитель, никогда не способен был разглядеть.

Владыка Ада снова сделал шаг вперёд, но уже не с угрозой, а с грузом неизмеримой скорби.

— Я поднял мятеж, потому что был таким же недалёким и увидел лишь одну Грань Творения — «несправедливость» дарованной человеку свободы воли. Мне показалось, что Отец ошибся, вознеся их так высоко. Я требовал Абсолютного Порядка, того самого, что ты сейчас так яростно защищаешь. Но, Господи, как же я был слеп!