— Присаживайся, Генрих. Подкрепись. — Его голос зазвучал ещё глуше, сливаясь с потрескиванием поленьев.

Гиммлер послушно сел, с наслаждением ощутив, как мягкая, проминающаяся кожа приняла его форму. Он взял предложенный рог. Мёд был крепким, терпким, но прекрасно согревал после морозной уличной свежести.

— За Победу, мой рейхсфюрер! — поднял свой рог Вилигут. — За рассвет, который мы явим миру! За возрождение древних традиций, что были попраны!

— За Тысячелетний Рейх! — откликнулся Гиммлер, сделав большой глоток. Напиток разлился по жилам животворным теплом.

Рудольф Левин, заняв третье кресло, молча поддержал тост, его взгляд блуждал между своим могущественным патроном и ещё более могущественным учителем. Вилигут опустошил рог до дна и поставил его на стол с сухим стуком. Пламя камина отразилось в его глазах, сделав их похожими на раскалённые угли.

— А теперь к делу, ради которого я тебя позвал, мальчик мой… — Старик откинулся на спинку кресла, сплетя пальцы. Вся его дружелюбная патриархальность мгновенно испарилась, уступив место ледяной, пронзительной серьёзности. — Наше детище было разрушено…

Гиммлер замер, его пальцы непроизвольно сжали ручки кресла, старая кожа заскрипела.

— Я знаю, Карл. Кто это сделал? Агенты НКВД? Русские диверсанты?

— Хуже, — качнул головой Вилигут. — Это были не простые смертные — маги. Русские маги! И что самое скверное, их поддерживает кто-то с нашей стороны…

— Измена? — сухо поинтересовался рейхсфюрер.

— Измена, — этом отозвался старик, поведав своему высокопоставленному «ученику», о подробностях нападения и о своём поспешном бегстве.

Вилигут замолчал, словно вновь пережил все произошедшее.

— Мне горько, камрады, — с непередаваемой горечью в голове произнёс он, — что я сбежал, не успев предупредить Рудольфа… Прости меня, старого дурака, мой мальчик… Если, конечно, сможешь. Я трус и подлец…

Он набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить, но его резко перебил Гиммлер:

— Не терзай себя понапрасну, Карл! Твоя жизнь тебе уже не принадлежит — она слишком бесценна для Рейха! Твоя гибель стала бы катастрофой для всех нас. Но если бы вы погибли вдвоём… — Рейхсфюрер сделал многозначительную паузу, на мгновение его глаза встретились с потухшим взглядом старого колдуна. — Одна смерть — уже трагедия, две — это конец всех надежд! Без вас обоих Рейх был бы обречён! Окончательно и бесповоротно! Вы оба хотя бы это осознаёте?

Старик, бледный от душевных терзаний, медленно кивнул. Логика рейхсфюрера была безжалостной, железной и безупречно-арийской. Жертва ради высшей цели. Он, скрепя сердце, согласился с доводами Гиммлера.