— Лайам, — сказал он, подходя и пожимая брату руку. Не похлопывая по плечу, как те придурки на площади, а именно пожимая — крепко, по-мужски. — Рад тебя видеть. Ты совсем пропал. Мы уж думали, ты завербовался в какой-нибудь тайный орден.
— Дела, — коротко, сухо ответил Лайам, и я мгновенно заметила, как он напрягся. Как вся его фигура, только что расслабленная в игре с детьми, снова обрела жесткость клинка.
Марк перевел взгляд на меня, и его глаза, усталые, но проницательные, потеплели. Он улыбнулся мягко, по-отечески.
— А вы, должно быть, Эйра? Сесиль уже прожужжала мне все уши. Проходите, чувствуйте себя как дома. Вы — первая девушка, которую этот отшельник привел в наш дом.
Меня усадили за стол, словно почетного гостя, вручили огромную, горячую чашку ароматного чая и кусок того самого яблочного пирога, который таял на языке. Дети, забравшись к Лайаму на колени, требовали, чтобы дядя Лайам показал им боевые приемы, обещая, что никому не расскажут. Сесиль, подливая мне чай, без всякого стеснения расспрашивала, как мы познакомились, какая у Лайама успеваемость и не обижает ли он меня. А Марк просто сидел во главе стола, откинувшись на спинку стула, и смотрел на брата с легкой, понимающей, чуть грустной улыбкой человека, который знает то, что не знают другие.
Лайам сидел напротив меня, и я видела, чувствовала каждым атомом, как он напряжен. Его плечи, обычно развернутые, были сведены, челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей. Он отвечал на вопросы коротко, почти сухо, отводя глаза. Он был здесь чужим. В этом уютном, кристально-чистом доме, среди любящей, открытой семьи, за столом, ломящимся от вкусной еды и смеха. Он сидел в центре этого тепла, как черная дыра, поглощающая свет, не способная его принять. И это зрелище, этот контраст, разбивало мне сердце на мелкие осколки.
— Лайам редко к нам заходит, — сказал Марк, перехватив мой взгляд и обращаясь прямо ко мне, будто они с Лайамом были одни в комнате. — Все больше в Академии. Тренировки, соревнования, турниры, дежурства на Границе. Я уж думал, он так и будет жить на полигоне, как призрак. Ему всегда нужно быть лучшим, всегда доказывать. Даже когда некому.
Повисла тишина. Лайам смотрел в свою чашку, и его пальцы, сжимавшие фарфор, побелели.
— У него хорошо получается, — сказала я, и мой голос разорвал эту тишину, как колокол. Я сама не знала, зачем я это говорю, зачем я защищаю его перед его же семьей. — Он один из лучших на курсе. И не только по боевой магии. У него светлая голова.
Лайам резко поднял на меня глаза. В их серой, штормовой глубине мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать, — сложная, быстрая, как молния, эмоция. Удивление? Благодарность? Укол давней, забытой боли? Это было обнаженное, чистое чувство, и оно пронзило меня насквозь.