Среда растворилась в тумане. Я забыла, что такое обед. Просто вычеркнула это понятие из списка базовых потребностей. Четверг пролетел, как тень, и я не вспомнила об ужине. Мой желудок, сжавшийся до размеров грецкого ореха, перестал подавать сигналы. К пятнице я достигла той стадии истощения, когда реальность начинает плыть и двоиться. Я поймала себя на том, что уже в пятый раз читаю один и тот же абзац про строение сердечной мышцы, но слова расплываются перед глазами, как чернильные кляксы, упавшие на мокрую бумагу. Буквы танцевали, издевались надо мной, складывались в бессмысленные узоры. Я терла глаза до рези, до искр, но это не помогало. Я была измотана, выжата, как лимон, попавший под безжалостный пресс, но самое ужасное — я чувствовала каждой клеточкой своего существа, что знаю недостаточно. Что все мои старания — пыль. Что я не готова. Что в понедельник, ровно в девять утра, я сяду перед комиссией, открою рот и не смогу выдавить ни звука. И тогда — прощай всё. Прощай, диплом с отличием, сияющий золотым тиснением. Прощай, стипендия, которая позволяла мне не думать о хлебе насущном. Прощай, грант на исследование, моя заветная мечта, которая рассыплется в прах.
В пятницу днем библиотека была моим убежищем. Я зарылась в книги по маг-анатомии, как крот, роющий нору, окружив себя фолиантами с пожелтевшими страницами, пахнущими пылью и временем. Тишина здесь стояла такая, что я слышала биение собственного пульса в висках — частый, испуганный стук, похожий на топот загнанного зверька. И вдруг эту священную тишину разрезали шаги. Тяжелые, уверенные, размеренные. Их ритм я узнала бы из тысячи других. Это был не стук каблуков, а мягкая, но властная поступь, от которой завибрировал пол под моими ногами. Я не обернулась. Зачем? Каждая клеточка моего тела уже знала, кто стоит за моей спиной. Но сердце, предатель, пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее, разрушая всю мою напускную сосредоточенность.
— Привет, Эйра.
Голос обволакивал, как теплый мед. Лайам стоял у моего стола, засунув руки в карманы брюк. Он возвышался надо мной, как скала, отбрасывая широкую тень. На нем была простая белая рубашка с небрежно закатанными рукавами, открывающая сильные, жилистые предплечья. Волосы, обычно уложенные, были взлохмачены, словно он только что вышел из эпицентра урагана или, что более вероятно, с изнурительной тренировки. На подбородке проступала легкая тень щетины, придававшая его чертам мужественную, немного дикую и невероятно притягательную небрежность. Он выглядел так, будто у него было время на всё. На тренировки до седьмого пота. На отдых с друзьями. На то, чтобы просто стоять и смотреть, как я схожу с ума. Это было нечестно.