— Откуда ты знаешь, как именно я соображаю? — огрызнулась я, чувствуя, как почва уходит из-под ног, потому что в его словах была проклятая, неопровержимая логика.
— Я наблюдал за тобой всю эту неделю, — сказал он, и его голос изменился. Из него ушла вся игривость, весь металл. Осталось только мягкое, обволакивающее тепло. Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было и тени насмешки. Только тревога, прикрытая нежностью. — Ты даже чай себе наливаешь мимо кружки, Эйра. Вчера я видел, как ты пыталась налить кипяток в чернильницу. А позавчера ты положила заварку в сахарницу и искренне удивлялась, почему чай получается сладким. Это тревожный симптом. Очень тревожный.
Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы выплеснуть ему в лицо всё свое возмущение, но слова застряли в горле. Потому что он был чертовски прав. Вчера я действительно пролила чай на конспекты, безнадежно испортив несколько страниц. И позавчера. И, кажется, сегодня утром я тоже сделала что-то странное с заваркой, но не придала этому значения.
— Я не пойду, — выдохнула я, но мой голос предательски дрогнул. Вся былая уверенность испарилась, уступив место глухому, ноющему сожалению. — Извини, Лайам. Правда, извини. Мне сейчас некогда дышать, не то что ходить на матчи. Может быть… в другой раз.
Я ждала спора. Ждала, что он начнет уговаривать, давить, закатывать глаза или раздраженно фыркнет. Но он просто кивнул. Коротко, скупо, с пониманием. Он отступил ровно на шаг, давая мне пространство. И от этого жеста, от этого молчаливого принятия моего отказа, мне стало почти стыдно. Острая игла совести кольнула где-то под ребрами.
— Когда мы снова начнем занятия? — спросил он, меняя тему с легкостью фехтовальщика, перебрасывающего клинок из одной руки в другую. Его голос стал суше, деловитее, и в нем проступили металлические нотки. — У меня тоже ситуация аховая. Моя сдача приближается, времени почти нет. Уже на следующей неделе мне нужно показать мастер-класс не только как боевику, но и по целительству. Ректор лично сказал, что комиссия будет оценивать не только убойную силу моих заклинаний, но и умение восстанавливать то, что я разрушил. Если я провалю целительскую часть, — он сделал паузу, и его челюсти сжались так, что под скулами заходили желваки, — всё, что я делал до этого, все мои тренировки, успехи, победы — всё пойдет насмарку. Это будет полный, безоговорочный провал.
Я отложила учебник в сторону и впервые за весь разговор посмотрела на него по-настоящему. Внимательно, изучающе. И то, что я увидела, заставило мое сердце сжаться. В его глазах не было привычной, раздражающей самоуверенности, той легкой наглости, с которой он смотрел на мир. Было что-то другое, спрятанное глубоко, под маской невозмутимости. Напряжение. Оно проступало в тонкой, почти незаметной складке между бровей, пролегшей, как трещина на камне. Оно жило в том, как его челюсти были стиснуты до скрежета, в том, как нервно, машинально пальцы правой руки постукивали по бедру, выбивая дробь, похожую на прерывистый пульс.