Я приросла к месту.
Перед ним лежала раскрытая тетрадь, и с моего места было отлично видно, что она исписана на добрую половину. Аккуратный — нет, не просто аккуратный, а почти каллиграфический почерк, которого я у него никогда не видела. На лекциях Лайам обычно либо рисовал в углу листа схематичных человечков, пронзенных мечами, либо вовсе спал, уронив голову на скрещенные руки. А тут — ровные строчки, формулы, подзаголовки, подчеркнутые ключевые термины. И на полях, в свободном пространстве между текстом и краем листа, — маленькие, но поразительно детальные рисунки. Он зарисовывал стадии заживления тканей. Грануляция. Эпителизация. Рубцевание. Каждый этап был подписан крошечными буквами, и рядом — схемы расположения магических потоков при разных видах повреждений.
Рисовал. Сам. Без принуждения. Без угрозы отчисления. Без моего напоминания. Просто сидел и рисовал.
У меня внутри что-то перевернулось. Теплое. Горячее. Острое. Как будто в груди распустился бутон, колючий и сладкий одновременно. Я смотрела на него — на его склоненную голову, на упрямый завиток волос, упавший на лоб, на то, как он покусывает кончик пера, обдумывая следующую запись, — и чувствовала, как к горлу подступает совершенно неуместная, совершенно непрофессиональная, совершенно невозможная нежность. Вот так, значит. Вот так ты готовишься. Пока никто не видит. Пока нет благодарной публики. Пока нет меня, стоящей над душой с планшетом и ехидными комментариями. Ты просто берешь — и делаешь. Сам.
Я шагнула вперед, и половица под ногой предательски скрипнула. Старое дерево, рассохшееся за сотни лет, — и надо же было именно этой доске, именно сейчас, именно под моей ногой издать этот мерзкий, пронзительный звук, похожий на вскрик.
Лайам поднял голову.
Наши глаза встретились, и время на секунду остановилось. У него были серые глаза — я знала это, конечно, знала, мы же виделись каждый день, мы же вместе учились, вместе тренировались, вместе спорили до хрипоты. Но сейчас, в этом освещении, в этой тишине, они показались мне совсем другими. Глубокими, как озерная вода перед грозой. И в них мелькнуло что-то такое, отчего у меня внутри потеплело с новой силой, разливаясь по всему телу — от макушки до кончиков пальцев.
Радость.
Искренняя. Не наигранная. Не вежливая. Не та, которую изображают, когда в аудиторию входит надоедливый преподаватель. А настоящая, живая, почти детская радость от того, что он меня увидел.
— Ты сдала, — сказал он.
И это был не вопрос. Утверждение. Уверенное, твердое, как будто он никогда в жизни и не сомневался.