«Поражения не существует, Джейкобсон. Добейся успеха, иначе я, чего доброго, сдеру свой позор с твоей кожи».

Конечно, он не убьёт меня. Тем не менее, в вопросах пыток Дориан может быть столь же беспощаден, как и та привязанность, что, кажется, хочет сжечь нас на своих отвратительных углях.

Чтобы успокоить нервы, я мысленно перебираю свой ежемесячный список ядов, когда высокий голос мисс Блэквелл кладёт конец этому макабрическому инвентарю.

— И наконец, со средним баллом девятнадцать с половиной и лучшая ученица выпуска 1888 года — мадемуазель Эмилия Джейкобсон.

— Это ты! Это моя подруга! — громко хвастается Ленора.

Я смеюсь с облегчением и встаю, чтобы получить диплом, совмещённый с моим «пропуском» в чистилище. Мои щёки пылают, пока я иду к этой сцене, на которой разыгрывается мой триумф. Моя учительница шепчет мне поздравления, столь же строгие, как и она сама, затем протягивает долгожданный лист бумаги.

Вокруг меня не смолкают аплодисменты, но мне до них нет дела. Важны лишь одни — те, чьи руки в чёрных перчатках не перестают провозглашать меня своей равной.

Его лазурные зрачки скользят ко мне, переполненные горделивой гордостью. Эта победа принадлежит прежде всего ему. Раздираемая между удовольствием и гневом, я направляюсь к нему, в то время как зал покидает места, чтобы поздравлять друг друга с криками и взрывами радости. Мне тоже до них нет дела.

Важно лишь его наслаждение.

Теперь, оказавшись рядом с ним, я скрещиваю руки на груди в качестве будущего возмездия, мой диплом дрожит от ярости в моих пальцах.

— Вы опоздали, милорд, — шиплю я.

Его поразительная живость ликует от этой враждебности. Можно подумать, он ценит мой яд больше, чем бальзам, который мои губы изливают на его раны.

— Но я здесь, min sommerfugl.

— Опоздали. Это всё, что я запомню из вашего оскорбления.

Я разглядываю его безупречный в своей эксцентричности наряд, если не считать его мятого воротника-крылышки, запачканного едва заметным амарантовым отпечатком.

Помада, — догадываюсь я.

Внезапно моё сердце погребается под завалами ледяной ненависти.

— Где вы были, Дориан? — невольно киплю я.

Он хмурится и наклоняет свою высокую фигуру ко мне; определённая ирония таится в глубине его сверкающего взгляда.

— Мои сексуальные аппетиты тебя не касаются, Эмилия.

Я вздрагиваю, потрясённая жестокостью этих слов. Я стараюсь не подавать ему никаких признаков своего страдания, тем не менее, извращённость, сочащаяся из его самодовольной улыбки, уже наслаждается этим.

Я выпрямляюсь во весь рост и выплёвываю свою горечь.

— Меня это касается, когда вы предпочитаете пойти в бордель, а не присутствовать на моём вручении диплома. Неужели вы не могли подождать ночи, чтобы поработить своим ужасным присутствием чьё-то тело?