Он отступает, словно я только что нанёс ему удар. Не то чтобы мне не хотелось, когда он так говорит об Эмилии. Изысканное видение его кишок, отданных на растерзание моему гневу, убаюкивает меня своим сладким теплом.

— Она никогда не захочет тебя внутри себя!

Я поднимаю забавную бровь.

— Такое впечатление у тебя сложилось вчера? До свидания, Томас, оставим наши ссоры гнить до следующего убийства.

Под его слезливым взглядом, пронизанным отвержением, я поворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь к двери, когда его силуэт преграждает мне путь. Его крик разрывает тишину.

— Она не будет любить тебя! — скулит он. — Она никогда не испытает того, что я чувствую к тебе. Я… Я люблю тебя, Дориан. Больше, чем любой другой мужчина или женщина когда-либо сможет тебя полюбить. Больше, чем ты когда-либо сможешь полюбить себя. Останься со мной, мы могли бы быть счастливы вместе. Я мог бы сделать тебя счастливым. Ты даже можешь ходить в бордели или приводить девушек домой, мне всё равно! Лишь бы ты оставался со мной. Что угодно, только не бросай меня.

Слёзы текут по его скулам, покрасневшим от его ребяческого признания. Как трогательно! Я оставляю свой путь к выходу ради своего окончательного входа в ад. Глаза Томаса мечутся при моём приближении в поисках отвратительной надежды, которую мой резкий тембр берётся убить.

— Ты был бы готов разделить моё тело, но разделил бы ты и мой разум?

Его ненависть к моей бабочке изрыгается в его ответе:

— Я сумею очистить эту шлюху от твоего.

Мой гнев тотчас обрушивается на его горло. Я сжимаю его голосовые связки, желая навсегда заставить их замолчать. Никто не имеет права оскорблять её! Никто не имеет права осквернять то, что принадлежит мне! Нет, даже я.

Его задыхающиеся глаза наливаются кровью, и вид их смерти делает их впервые привлекательными для меня. Я ослабляю хватку, внезапно вспомнив, что нападаю на полицейского. Виселица подождёт, пока рот Эмилии укроется в моей шее.

Его румяный цвет лица бледнеет, пока он с трудом глотает глоток воздуха. Я вонзаю свой взгляд в его, снова ставший таким же мрачным, как и его жалкое существование.

— Ни один мужчина и ни одна женщина не смогут этого сделать, Томас, — вкрадчиво шепчу я. — Знаешь, почему?

Я приближаю свои сатанинские губы к его уху.

— Потому что я предпочёл бы умереть, чем позволить им это сделать. Так что, если некрофилия не твой скрытый порок, уйди с моего пути, Томас. Или…

Мои пальцы проскальзывают в его приоткрытый рот и резко выдёргивают его язык.

— …я мог бы отрезать это право, которое я тебе даровал.