Проблеск досады аргументирует её коварный оскал.

— Если бы вы проводили меньше времени с месье Грэмом или месье Уайльдом, вы бы лучше знали женскую анатомию, Дориан.

Её ревность накатывает на мои вены, впрыскивая антидот к яду, который я намеревался влить ей своим красноречием.

— Я не против дополнительных занятий, профессор.

Она заикается в ответ.

— Знайте, что когда женщина беременна, милорд, матка увеличивается в объёме, чтобы вместить плод, отсюда её извилистый вид, который позволяет ей приспосабливаться к этой трансформации.

— Чудо природы, — восхищаюсь я. — Какое удовольствие — вырезать его, зная его извилины! Благодарю тебя, min sommerfugl.

Удовлетворённая, она возвращается к своей практике и перерезает артерию. Немедленно поток крови пятнает её пальцы, погружая органы в настоящую кровавую оргию.

Я украдкой наблюдаю за лицом моей протеже, чья бесстрастная маска трескается от демонической радости. Её сверкающие радужки погружаются в алый алкоголь, опьяняясь пузырьками гемоглобина, которые искрятся в бегстве этой ничтожной жизни. Этот убийственный пир распространяет свой вкус на её алые губы, которые она сжимает от жадности, спеша скрыть своё наслаждение за маскарадом целомудрия.

Не от меня, моя бабочка, — хочется мне прошептать ей. — Не тогда, когда ты стоишь рядом с тем, кто отнял у тебя девственность.

Твоя невинность может гнить на шесть футов ниже в гробу твоего прошлого, всё, что я вижу в тебе, — это будущее. Моё. Твоё. И всех тех, кому однажды выпадет привилегия излиться на твоё лезвие.

Я с обожанием созерцаю её черты, освобождённые от всякой морали, и внезапно её ощущения становятся моими.

Наши истерзанные души вместе очищают смертельный яд нашего лишения. Я чувствую, как её сущность завоёвывает мою боль, соблазняет её, ласкает. Её тепло обвивается вокруг моего сердца, бьющегося в том же бешеном ритме, что и её. Будь оно похоронено, обращено в прах, в пепел в очаге моего безумия, оно ответит на её зов.

Зов её души, её половины, её законной наследницы.

Я вздрагиваю, когда её страстная улыбка распространяет свою лаву по моим сосудам, воспламеняя мою нервную систему, вырывая один за другим когти моего дяди, вонзённые в мой разум.

Мгновенно я выдыхаю свою боль, когда мигрень изгоняется гейзером моего обретённого рассудка. Мои мысли становятся светом, моя ярость — тьмой. Краски оживают, сияя более ярким блеском. Кровь становится рубином, её глаза — сапфиром. Звуки взрываются в нежной гармонии. Кожа, которую пробивают, пульсация её сонной артерии. Всё усилено. Всё возвеличено. Я жив, мёртв среди живых, и всё же в этот миг у меня возникает ощущение, что я издаю свой первый крик.