Наконец, она извлекает матку, вырванную из живота акушерки, показывает ей принесённый в жертву орган, прежде чем небрежно бросить его на пол. Затем она встаёт, отстёгивает ремни и просит меня отойти, пока она наклоняется, чтобы прошептать ей надежду.

— Дойдите до этой двери — и вы будете жить.

Не дожидаясь, пока её палач отойдёт, казнимая с трудом садится, скользит в своей крови и падает со стола, мыча от боли. Дрожащими руками ей удаётся подняться на ноги, делая шаги столь же монотонные, сколь и её голосовые связки, всё ещё плачущие ядом.

Я скрещиваю руки, наслаждаясь представлением. Поощряемый хихиканьем моей ученицы, я протягиваю руку и опускаю большой палец на манер императора, предающего смерти своего разочаровывающего гладиатора. Почти тотчас веки акушерки вздрагивают от ужаса, когда её кишечник изливается потоками через многочисленные бреши в брюшине, сделанные Эмилией. Она падает, пытается втянуть свои кишки обратно в тело, прежде чем кровотечение окончательно не распластывает её на полу.

Моё веселье, сдерживаемое во время операции, когда я видел, как она расставляет свою ловушку, наконец способствовало нашему убийственному блаженству.

— Вы были правы, милорд, — сияющим тоном заявляет она. — Пытка надеждой — самая упоительная из всех.

Я разражаюсь смехом, пока жертва ползёт теперь к двери. Её ногти отрываются о камень, который она царапает, чтобы продвинуться вперёд. Жалко, но так мило.

— Я рад наконец разделить это с тобой, min sommerfugl. Если бы ты знала, как долго я ждал, когда услышу это от тебя.

Её очаровательное лицо сияет новой радостью, заворожённое её истинной природы.

Одним шагом она присоединяется к своему первому наброску и опускается на колени рядом с ней.

— Неужели вы действительно верили, что я позволю вам жить, мадам? Испытывали ли вы эту уверенность, эту убеждённость, что проживёте ещё один день? Это та самая надежда, которую вы разрушили, позволив артериям всех этих женщин истечь кровью.

Резким движением она снимает оба зажима, вырывая у агонизирующей приглушённый крик боли. Киноварная лужа мгновенно заливает чистилище. Я закрываю глаза, вдыхая воздух, насыщенный металлом и отчаянием. Лучшие духи в мире, и они тоже теперь наши.

— Возможно, вы и были детоубийцей, мадам. Но я — создательница демонов, и ваш новый дом уже ждёт вас, чтобы сгореть.

С этими святыми словами Эмилия выпрямляет свою величественную хищническую фигуру. Я приближаюсь к ней, с пылом целую её пальцы, запачканные эфиром, и кладу их на своё предплечье.

— А что, если мы вместе сочиним эту свободу на нашем пианино, min sommerfugl?