Через полчаса я, сославшись на необходимость подышать воздухом, выскользнула из бального зала. Внутри всё ещё звучала музыка – теперь это был быстрый, задорный контрданс, – но я чувствовала, что ещё немного – и от смеси духов, воска и десятков голосов у меня начнёт кружиться голова. Леонора понимающе кивнула, когда я шепнула ей о своём намерении, и даже не стала удерживать – только сказала: «Не задерживайся, интересное только начинается». Я выбралась из круга дам, прошла мимо слуги с подносом, ловко увернулась от пары, спешившей в центр зала, и направилась к высокой стеклянной двери в дальнем конце, которую заметила ещё в начале вечера.

Терраса, примыкающая к бальному залу, оказалась просторной, выложенной светлым камнем, который слабо мерцал в лунном свете. Здесь было прохладно и тихо, только музыка доносилась приглушённо, словно из-под воды, – басы струнных превратились в ровное, убаюкивающее гудение, а высокие ноты флейт почти совсем растворились в ночной тишине. Я оперлась на каменные перила, чувствуя под ладонями шершавую, остывшую поверхность, и глядя на тёмный сад. Деревья стояли чёрными, неподвижными стражами, кое-где между ними блуждали огни фонарей, и казалось, что там, внизу, течёт своя, медленная и спокойная жизнь, не имеющая ничего общего с нарядной суетой за моей спиной. Я глубоко вдохнула прохладный, чуть влажный воздух, пахнущий увядающими листьями и землёй, и почувствовала, как напряжение последних часов начинает понемногу отпускать. Плечи опустились, я позволила себе откинуть голову назад, глядя на звёзды, которые здесь, в столице, казались тусклее, чем в Карантаре, – свет от дворца забивал их своим холодным, ровным сиянием.

– Вы умеете исчезать, госпожа Карантар.

Голос раздался из тени колонны, и я вздрогнула – не от испуга, скорее от неожиданности. Я думала, что здесь одна, и этот чужой, насмешливый голос нарушил ту тишину, которую я так ценила. Я повернулась – и увидела молодого человека в тёмно-зелёном камзоле, прислонившегося к колонне с такой непринуждённостью, будто он стоял так весь вечер, ожидая, когда я замечу его. На нём не было ни орденов, ни лент, только простая серебряная цепочка на шее да перстень на мизинце, тускло блеснувший при свете из окна. Тёмные волосы его были длинны, до плеч, и падали на лицо, придавая ему немного диковатый, почти разбойничий вид, который странно сочетался с безупречным покроем камзола. Взгляд у него был насмешливый, но в этой насмешке я почувствовала не высокомерие, а скорее усталую иронию человека, который слишком много видел и слишком мало чему удивляется. Он был красив той небрежной, аристократической красотой, которая даётся породой и деньгами, – тонкие черты лица, чёткая линия скул, припухшие губы, сложенные в лёгкую, чуть насмешливую улыбку.