– Вы хорошо осведомлены, – сказала я, и в голосе моём прозвучала осторожность, которую я не могла скрыть.
– Как я уже сказал, люблю быть в курсе. – Он допил вино и поставил бокал на поднос, который в этот момент проплывал мимо. Движение его было лёгким, почти незаметным, но я успела заметить, как он кивнул слуге – коротко, по-свойски, словно они были знакомы не первый год. – Если захотите узнать больше о ком-то из здешних – ищите меня. Я буду в карточной комнате до полуночи. – Он сделал шаг назад, и тень от колонны упала на его лицо, скрыв половину, сделав его похожим на гравюру из старинной книги. – А потом исчезну. В клубе, знаете ли, вино лучше и люди честнее. По крайней мере, они не притворяются тем, кем не являются.
Он поклонился – легко, почти небрежно, но с той врождённой грацией, которую невозможно подделать, – и ушёл, прежде чем я успела ответить. Я осталась стоять у столика с недоеденным пирожным в руке, чувствуя, как его слова оседают в памяти, складываясь в причудливый узор, смысла которого я пока не понимала. Вокруг продолжали танцевать, смеяться, говорить о пустяках, а я смотрела вслед человеку в тёмно-зелёном камзоле, который знал всех и всё и почему-то решил поделиться своими знаниями со мной. Вопрос был только в том, зачем.
Следующий час я провела в лёгких, ничего не значащих беседах с разными людьми. С женой восточного губернатора – о погоде и урожае, о том, какие сорта пшеницы лучше вызревают на севере, а какие – на юге, и о том, как нынче рано ударили первые заморозки. Дама оказалась говорливой и простодушной, и я с облегчением позволила себе просто кивать и улыбаться, не вкладывая в слова особого смысла.
С молодым купцом, торгующим восточными сладостями, – о возможных поставках в Карантар (он обещал подумать, а я заметила, как его взгляд загорелся, когда я упомянула о трактире, который скоро откроется при мастерской; он явно прикидывал выгоду).
С пожилой вдовой, владелицей нескольких деревень на юге, – о том, как трудно найти хороших управляющих, как много хлопот с документами и как легко нарваться на нечестного человека, который только и ждёт, чтобы запустить руку в хозяйскую казну. Она говорила с такой горечью, что я невольно вспомнила свои первые месяцы в Карантаре, когда каждый день приносил новую проблему и каждый новый человек, предлагавший помощь, вызывал подозрение.
Между разговорами я успела выпить ещё один бокал воды – холодной, с лёгкой лимонной горчинкой, – и съела несколько маленьких тарталеток с икрой, которые подавали слуги, появляясь из ниоткуда с серебряными подносами. Икра таяла на языке, оставляя привкус моря и соли, и я подумала, что в Карантаре такой деликатес не попробуешь, разве что если кто из купцов привезёт по специальному заказу. Зал постепенно пустел – не становился менее многолюдным, нет, но я чувствовала, как напряжение первых часов отпускает гостей, как смех становится громче, движения свободнее, а музыка – быстрее и задорнее. Кто-то уже раскраснелся от танцев, кто-то от вина, и в этой нарядной, слегка разгорячённой толпе я чувствовала себя чужим наблюдателем, который пришёл посмотреть на представление и теперь готовился уйти до того, как опустится занавес.