— Я жил в стране Советов семьдесят три года, — отозвался Василиск с лёгкой иронией, — если, считать начиная с девятнадцатого июля восемнадцатого года, разумеется. Поэтому я обожаю давать советы — это бесплатно и ни к чему не обязывает, — он сделал паузу. — Верно я понимаю, что нужен личный разговор, не по телефону?

В этот момент к нам подъехал белый «Форд»-такси. Машина была старомодной, угловатой, как приплюснутый холодильник на колёсах.

За рулём оказался немолодой мужчина. Настоящий сын степей — матёрый, с совсем не питерским загаром. Он встретил нас спокойным взглядом, в котором читалось лишь нетерпеливое ожидание.

— Пожалуй, что так, — сказал я Василиску. — Разговор не по телефону. Завтра? Или можно встретиться сегодня? Простите, если сама постановка вопроса слишком нахальна.

— Я сейчас в своей художественной студии, занимаюсь творчеством, — спокойно ответил Василиск. — Мне не составит труда вас принять. Мосты ещё не развели, так что, где бы вы ни были, приезжайте… Ах да, вам же нужен адрес. Вы ведь раньше у меня не бывали. Пишите или запоминайте: Воскресенская набережная, шесть-восемь. Как зайдёте в арку во двор — наберите мне, я подскажу, как найти вход.

Я кивнул, хотя он меня не видел:

— Понял. Едем.

Таксист с внешностью Хана Батыя, который разочаровался в управлении империей и теперь таксовал для души, опустил стекло и откашлялся, напоминая о своём присутствии.

— Да простят мне мою дерзость, — произнёс он с ярко выраженным туркменским акцентом, выговаривая слова чуть нараспев. — Так мы едем, господа хорошие, или я отменяю заказ?

Я улыбнулся.

— Нам надо на Воскресенскую набережную, шесть-восемь, — сказал я, открывая дверь.

Таксист улыбнулся мне в ответ, обнажая кривые, желтоватые зубы:

— Милости прошу! Мы с моим седаном по имени Марк, как пески Аралкум, просим вас ступить на борт и проследовать по маршруту.

Мы с Василисой забрались на заднее сиденье. Салон благоухал освежителем воздуха с ароматами восточных благовоний.

Его машина, аскетичная снаружи, изнутри была обильно украшена висюльками, блестяшками, какими-то талисманами, свисающими с зеркала заднего вида. Весь салон выглядел как передвижной музей народного творчества.

Различие между внутренним и внешним было разительным.

Таксист тронулся с места плавно, почти церемониально, и я подумал, что у него, вероятно, есть своя философия вождения. Марк покатил по ночному Петербургу, и я смотрел в окно, наблюдая, как мелькают фонари, витрины, тёмные силуэты зданий.

Вскоре, распрощавшись с таксистом и белоснежным Марком, оставив им пятьсот рублей на чай, мы вошли в арку нужного нам дома. Фонарь под аркой светил тускло, отбрасывая длинные тени.