Распрощавшись с бабой Ниной, я вернулся к своим обязанностям почтальона. Мне нужно было закинуть одну квитанцию бабе Тоне, соседке бабы Нины.

Поворот руля, а вот и она вдалеке, сидит на своей лавочке.

Но когда я подъехал поближе, то сердце моё ёкнуло.

Баба Тоня сидела на покосившейся деревянной лавочке у своего штакетника, а её руки обнимали её саму за плечи, словно она была самым одиноким человеком во Вселенной и её просто некому больше обнять. Она мелко дрожала и слёзы текли по её щекам.

Я выпрыгнул из салона и заспешил к ней.

— Антонина Михайловна? — окликнул я, — Что стряслось?

Она медленно подняла на меня покрасневшие глаза.

— Козы, Вадюша, — выдохнула она, и закашлялась, утирая слёзы рукавом. — Помёрли. Обе-две разом.

Я смутно помнил её коз. Зорька была суетливой белой бестией, вечно жевавшей всё, до чего могла дотянуться, а Нефертити — гордой чёрной козой с царственной осанкой, скверным характером и жёлтыми гипнотическими глазами.

— Как только ненастье началось, небо потемнело, я их сразу в сарай загнала, — доложила баба Тоня, запрокинув голову. — Чтобы не намокли, не заболели. В сарае глянула, чтобы пожевать было чего. А теперича пошла проведать, водицы принесть… а они лежат, не дышат. Тёплые исчо. И ни кровинки, ни ранки. Вадюша, я ведь сколько лет на белом свете живу, а чтобы здоровая скотина вот так взяла и без объявления войны дух испустила — ни разу не видела.

В груди у меня шевельнулись мрачные подозрения, которыми я не спешил делиться с бабушкой.

— Примите мои глубочайшие соболезнования, Антонина Михайловна, — сказал я. Слова прозвучали сухо, как протокол, но сказать их было необходимо.

— Что ж делать-то теперь, а?

— Надо в районную ветслужбу звонить. Пусть специалисты осмотрят, может быть, скажут что-то.

Достал из нагрудного кармана шариковую ручку, выудил из сумки ту самую злополучную квитанцию за газ и, аккуратно и разборчиво выводя цифры, записал на обороте номер телефона ветстанции, переписывая из списка недавних звонков телефона.

Я протянул ей квитанцию, и спросил, стараясь смотреть прямо в её заплаканные глаза:

— Антонина Михайловна… а Тамара к Вам в последнее время не заходила? Может, на улице где-то пересекались, словом неосторожным зацепились?

— Тамарка-то? Да Господь с тобой, Вадик. Я её в последний раз на Новый год видела, на празднике. С тех пор ни разу.

По улице, широко шагая, почти бегом, вынырнул дядя Толя.

Его лицо, окаймлённое седеющей бородой, которая обычно подчёркивала бронзовый загар, теперь выглядело непривычно бледным и сосредоточенным.