Всё сказанное было правдой. Не хватало одного: ни сводка, ни карта не говорили, что нажим начнётся именно завтра. Эту дату принёс я.

Гришин дважды стукнул согнутым пальцем по краю стола.

— Под Днепром ты уже складывал большую стрелу с маленькой дорогой.

— Помню.

— Я тоже. Потому сделаем не так, как ты предлагаешь. Подниму четвёрку на один круг. Сорок пять минут от взлёта, ни минутой больше. Пару оставлю в готовности на земле. Если придут позже, встретим парой. Если не придут — спишу горючее на свою ответственность, а ты объяснишь Лунину, зачем съел моторы.

Дёмин закрыл тетрадь.

— В журнале записать основание? — спросил он.

— Записать: усиление работы противника вероятно по обстановке у Ельни. Без часа и без обещаний.

Гришин отложил карандаш и повернулся ко мне.

— В воздухе поведёшь ты. Будешь держаться моего времени, а не своего предчувствия.

— Есть.

Так командир оставил от моей уверенности только то, что можно было проверить и ограничить. Я должен был бы обрадоваться. Вместо этого мне стало досадно, будто у меня отняли право на собственную память.

Вот это и было хуже всего.

* * *

Мы поднялись в шесть сорок две.

Четыре И-16 оторвались один за другим, прошли над лесом и легли на запад. Я вёл верхнюю пару, Дёмин держался справа и сзади. Ниже шла вторая пара — старший лейтенант и один из новых. Солнце било нам в спину; на западе висела тонкая дымка.

К семи набрали две с половиной тысячи. Я вывел четвёрку в широкий круг так, чтобы видеть дорогу, тёмную ленту леса и серый прямоугольник поля между деревьями. Наши машины с земли не различались. Только полоса выдавала аэродром — слишком ровная для этого изрытого колеями края.

Семь ноль пять. Пусто.

Ниже, далеко к югу, вспухали редкие разрывы. Земля там шевелилась своей войной, которую с высоты было почти не слышно. На западе небо оставалось чистым.

Семь десять.

Я дал круг шире. В дымке мерещились точки, но каждая рассыпалась: соринка на козырьке, птица внизу, тёмная верхушка облака. Дёмин держал место точно. Нижняя пара чуть растянулась, старший лейтенант подтянул ведомого качком крыла.

Семь пятнадцать.

По журналу немец уже опаздывал. Я говорил себе, что пять минут ничего не значат. Потом — что десять ничего не значат. Потом перестал называть минуты.

Мотор тянул ровно, но стрелка температуры масла ползла к верхней части шкалы. Я убрал немного обороты. На этом режиме можно было ходить ещё долго. Нельзя было только забывать, что внизу Лунин отсчитал для мотора два часа и каждый из них уже кому-то обещан.

Дёмин показал ладонью на запад: ничего. Потом ткнул пальцем вниз, в сторону поля. Время.