Новое поле обживали без надежды задержаться. Палатки поставили у опушки, кухню спрятали под навесом, машины растащили под деревья, каждую отдельно. Люди спали где падали: на чехлах, под плоскостями, привалившись спиной к колесу. Один лётчик из пополнения брился всухую, без зеркала, провёл лезвием по скуле и не заметил тонкой красной нитки. Повар наливал всем одинаковую пшёнку. Одинаково здесь ещё делили еду. Бензин делили по задаче.

Лунин с двумя мотористами сливал в общую бочку всё, что удавалось собрать: остатки из оставленных баков, донца из тары, отстой после фильтрации. Рядом на траве лежали часы, прицел и приборы с одной из разобранных машин. Ещё в июне она поднимала человека; теперь сохраняла в строю сразу несколько других, по детали на каждую.

Лунин качнул мерный бачок у уха, выслушал плеск и налил в первую машину ровно по ведомости. Потом во вторую. Восемь машин, назначенные на предстоящее прикрытие, получали полётную норму с резервом; девятая оставалась дежурной на земле, и её бак пока не трогали. В графе напротив каждого борта стояли маршрут, время и литры.

К моей машине он подошёл последним. Бензин потёк через воронку, не доходя до края ровно столько, сколько значилось в листке.

Я провёл пальцами по новой заплате на левой плоскости. Ряд заклёпок шёл чуть косо, зато ни одна не играла.

— Эту первой подняли, — сказал я. — Почему?

— Потому что тяга нашлась и лонжерон цел, — ответил Лунин. — У другой мотор в стружке. За три дня его разговорами не вылечишь.

Он вынул воронку, дал последним каплям уйти в бак и завернул пробку. На красной карточке у борта стояла его фамилия, время проверки и подпись оружейника.

— Пол-эскадрильи считает, что эти заклёпки из-за меня ставили.

— Заклёпкам всё равно, из-за кого их ставят.

Лунин наконец поднял глаза. Не утешал и не оправдывал.

— Я под машиной расписался, лейтенант. Значит, выпущу. Не верил бы железу — не выпустил. А с людьми у меня другой специальности нет.

Он сунул карандаш за ухо и пошёл к следующему борту. Красная карточка осталась на подкосе шасси, его фамилией наружу.

* * *

К вечеру следующего дня Гришин вызвал меня в покосившуюся избу на краю поля. Штаб эскадрильи умещался между столом, двумя лавками и картой, прибитой прямо к бревенчатой стене. Дёмин уже был там. Тетрадь лежала раскрытой, но между её столбцами теперь тянулась красная черта: слева наблюдение, справа вывод.

Я ждал продолжения разговора о переправах. Гришин начал с него.

— Объяснение твоё подшил к своему. Я написал: распределение изменил по своему решению. Это правда. Ты написал, чем меня убедил. Тоже правда. Что Веселов сделает с двумя правдами, не знаю.