Пес бросает на меня скучающий взгляд. Затем просто кладет голову на передние лапы, полностью игнорируя приказ.

— Ты назвал стокилограммового кане-корсо… Тэффи?

— Не я, — бурчу я. — Пес был подарком от одного безумного русского за решение его мелкой проблемы на таможне. Он дал щенку это идиотское имя.

Если у меня и оставались сомнения в том, что Сергей Белов — полный псих, то этот трюк развеял их окончательно. Кто в здравом уме назовет сторожевого пса именем Тэффи? К тому же кобеля. И, что еще хуже, к тому времени, как Тэффи попал ко мне, он уже ни на что другое не откликался. В тех редких случаях, когда вообще удостаивает мои приказы вниманием.

— Мгм. За все наши сеансы ты ни разу не упоминал, что у тебя есть собака.

— А зачем об этом упоминать?

— Не зачем. Но мне кажется интересным, что ты об этом молчал.

— Ты находишь интересными самые тупые вещи, док. — Я опускаюсь в кресло напротив Барти. — Нам стоит обсудить мою чрезвычайную ситуацию.

— Я весь во внимании.

— Почему ты женился на своей жене?

Легкая складка на лбу Бартоломью — единственное доказательство того, что вопрос застал его врасплох.

— Потому что был влюблен в нее, конечно, — отвечает он, взяв себя в руки.

Бедный ублюдок. Сучка сбежала, как только против него выдвинули обвинения в служебных нарушениях, и даже не обернулась. Еще одно доказательство, что «любовь» — это лишь жалкая иллюзия.

— Почему? — настаиваю я.

— Почему я был влюблен? — он приподнимает брови. — Ну, я мог бы перечислить все обычные причины: она была добрым человеком, мне нравилось проводить с ней время… Но не думаю, что ты этого ждешь. Думаю, ты хочешь услышать, что я женился, потому что с ней мир был просто лучше. Трава вокруг нее была зеленее. Небо голубее.

— Ты решил связать себя с другим человеком только потому, что с ней небо казалось голубее?

Долгий, измученный вздох срывается с губ Барти. Он ставит чашку на столик и наклоняется ко мне, пронзая серьезным взглядом.

— Я вижу, как тяжело тебе дается концепция любви. Мы учимся на примерах. Но примеры, которые ты видел в раннем детстве, боюсь, нанесли непоправимый ущерб.

Я встречаю его взгляд, бросая вызов — пусть попробует снова поднять эту тему. За десять лет, что мы знакомы, лишь однажды я открылся ему насчет своего детства. Это чуть не заставило его запищать от восторга: он был уверен, что нашел корень всех моих проблем. Барти был сам не свой от радости при мысли, что станет героем, который меня «починит». Но я очень быстро дал ему понять, что не нуждаюсь в починке, и закрыл тему раз и навсегда.