— Да, — хриплю я, не совсем понимая, имею ли я в виду панораму снаружи или мужчину в этой комнате. Стоя там, он излучает власть, словно грозный правитель, обозревающий свои владения. — Зачем я здесь, мистер Руффо?

— Поскольку виновный в смерти моей жены до сих пор не найден, расследование остается открытым. — Он поворачивает голову, пронзая меня жестким, ледяным взглядом. Расстояние между нами словно сокращается. Если бы я не знала наверняка, я бы поклялась, что он на расстоянии вытянутой руки. — Детектив, ведущий дело, приходил ко мне на этой неделе с дополнительными вопросами.

Я непроизвольно делаю шаг назад.

— Я ничего не скажу, обещаю.

— Я знаю, что не скажешь. Пожалуйста, присядь и взгляни на это. — Он слегка кивает в сторону огромного красного дерева стола в центре кабинета, на котором аккуратными стопками лежат бумаги. Единственный стул — массивное кресло руководителя, задвинутое под стол. Предполагаю, оно его.

— Мне нужно подписать какое-то заявление, соглашение о неразглашении? — спрашиваю я, подходя к столу. — Я подпишу все, что…

Остальные слова замирают на губах, когда взгляд падает на первую страницу верхней стопки. Имя моей матери выделено сверху, а ниже — детализация ее последнего больничного счета. Что, черт возьми?

Я опускаюсь в кожаное кресло и листаю бумаги. Остатки по счетам. Предыдущие оплаты. Выписки с моей кредитки. А затем — смета расходов на предоперационную подготовку и послеоперационный уход, если мою маму примут в лист ожидания на пересадку сердца и нам посчастливится найти донора. Даже если бы ее имени не было на странице, я бы узнала эту сумму. Эта цифра стала моим повторяющимся кошмаром. Я вижу ее каждый раз, когда закрываю глаза. Каждый раз, когда чувствую вкус слез поражения.

— Я попросил своего личного врача изучить медицинскую карту твоей матери, — голос Руффо гремит в растянувшейся тишине.

Я резко вскидываю голову.

— Как вы получили доступ к ее медицинской карте?

— У меня есть связи. — Он все еще стоит у окна в дальнем углу, но теперь его внимание приковано ко мне. — Похоже, ей осталось недолго. И, насколько я понимаю, она не переживет следующий сердечный приступ. Который может случиться в любую секунду.

— Не говорите так! — я сдерживаю слезы, но они все равно текут по щекам. — Она не умрет. Она мне нужна…

— Как бы то ни было, без пересадки у твоей матери нет шансов на выживание. Каждый день промедления — опасная игра. — Его слова ложатся на меня, словно груз весом в тысячу тонн.

Оцепенев, я смотрю, как Руффо подходит к столу. Он открывает верхний ящик, отодвигает в сторону ежедневник в кожаном переплете и достает папку, лежавшую под ним. Раскрывает ее и раскладывает содержимое передо мной. Внутри — что-то вроде результатов лабораторного анализа с кучей записей и цифр, которых я не понимаю. Имя пациента в верхней строке замазано черным маркером, но ниже, в графе «пол», указано «мужской». Очевидно, это не анализы моей матери, но взгляд цепляется за желтый стикер, приклеенный к низу страницы. На нем одно слово, написанное жирными красными чернилами: