Я качаю головой.

— Прибить его гвоздями к стене и смотреть, как он подыхает с голоду?

— Мимо, — рычу я. — Я и пальцем не могу тронуть этого сукиного сына.

— Ох, черт, — челюсть Барти падает на пол. — Она изменяет тебе с доном?

— Да не изменяет она мне с этим гребаным доном! — рявкаю я. — Это я!

Если бы я не был зол как сто чертей, потрясенная физиономия дока выглядела бы уморительно.

— Я не… э-э… не уверен, что улавливаю мысль, Адриано.

Я рывком снимаю очки и сдавливаю переносицу.

Уходит около двадцати минут на то, чтобы полностью ввести Бартоломью в курс дела. Я рассказываю ему абсолютно все, включая то, как все началось в Annex. Он слушает не перебивая; его кустистые брови время от времени уползают к самой линии роста волос, а глаза округляются, пока он грызет желтый карандаш.

Я сам не знаю, какого черта объясняю ему это сейчас, если раньше у меня никогда не возникало желания делиться с ним подробностями своих тайных встреч с Айрис. Возможно, я просто теряю рассудок. Схожу с ума, потому что целую неделю вынужден притворяться глубоко равнодушным, прежде чем смогу наконец на одну ночь прикоснуться к собственной жене. Видеть ее каждый день и не иметь возможности коснуться… это медленно меня убивает. Сегодня утром я едва не набросился на нее, когда она спустилась к завтраку. Я бы трахнул ее прямо на столе, если бы не эта чертова собака. Я. Превращаюсь. В. Психа. И с каждым гребаным днем мне все хуже.

— Короче, тот парень, с которым моя жена тайно встречается, — это я, — заканчиваю я рычанием. — Мы трахаемся как кролики каждую субботу, но она понятия не имеет, что это я.

Барти пялится на меня; карандаш все еще торчит у него во рту, сгрызенный до бесформенного огрызка. Графит размазан вокруг его губ, и в сочетании с растрепанными белыми волосами он сам выглядит так, будто ему, а не мне, место на кушетке у мозгоправа. Он молча разглядывает меня секунду, а затем взрывается хохотом.

— Прости, — говорит он, содрогаясь всем телом от смеха. — Я знаю, это абсолютно непрофессионально, но я просто не могу…

— Не вижу здесь ничего смешного.

— Ты… — он икает. — Ты ревнуешь к самому себе. Это же просто бесценно!

— Ты не понимаешь, Бартоломью, — я сжимаю подлокотник дивана с такой силой, что дерево начинает трещать. — Она думает, что я кто-то другой!

— Так почему ты просто не скажешь ей правду? Ты сможешь перестать ходить с вечным стояком остальные шесть дней в неделю и наконец построить нормальные отношения со своей женой.

Выудив бумажник из кармана, я достаю несколько стодолларовых купюр и бросаю их на кофейный столик рядом с собой.