Он сделал паузу.
— …сорок талеров.
Я не сразу поняла, что услышала. Сорок. Талеров. Четыреста крон. Четыре тысячи пфеннигов.
— Это не может быть, — выдохнула я, вставая. — Я получила таверну совсем недавно. Предыдущий владелец…
— Предыдущий владелец, — перебил писарь, — мёртв. Спился и умер в канаве. Его долги переходят к новому владельцу. Это тоже прописано в уставе.
Я искала слова, чувствуя, как внутри всё обрывается. Сорок талеров. Я не заработаю их так быстро.
— Послушайте, — начала я, стараясь не сорваться, — я не знала о долгах. Мне не передавали документы. Разве нельзя договориться? Разбить на части?
Он посмотрел на меня с таким видом, будто я сказала нечто неприличное.
— С городской казной не договариваются, — отрезал он. — Председатель Совета Горст Гранн поручил мне передать, что ваше заведение подлежит закрытию до полного погашения задолженности. А также до получения рекомендаций двух патрициев. Вы, кажется, были наярой? — он произнёс это слово так, будто пробовал на вкус дохлую мышь. — Понятно. Неудивительно, что нет связей.
Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Слёзы подступили к горлу, жгли, требовали выхода. Захотелось крикнуть, что он ничего не знает. Что я — не Бринна, которую можно унизить прошлым. Что я нахожу способы там, где другие видят только стены.
Но я промолчала. От крика толку не будет. А слёзы для этого человека — лучшая награда. Он хотел видеть меня раздавленной и растерянной. Хотел, чтобы я разревелась на его глазах.
— У меня есть десять дней, чтобы обновить стелла-барьер, — сказала я. — Это по закону. Закрыть таверну раньше вы не имеете права.
Он не ожидал возражений, моргнул растерявшись на секунду.
— Сорок талеров, — повторил он, будто не услышал.
— Сорок талеров я заплачу, — ответила я, хотя не знала, как. — Но не сегодня. И не завтра. Закон наверняка дает должникам отсрочку, если они предоставляют график платежей. Это тоже прописано в уставе?
Теперь он замолчал. Его блеклые глаза сузились, губы сжались.
— У вас нет оснований требовать отсрочку, — процедил он.
— У меня есть таверна, которая работает, — я кивнула на зал. — Это основание. Я буду платить налоги с каждого пфеннига. Приходите через три месяца — получите свои сорок талеров. А сейчас, если вы закончили, я прошу вас уйти.
Я развернулась и пошла на кухню.
Спиной я чувствовала его взгляд — колючий, злой. Слышала, как он переминается с ноги на ногу, не решаясь уйти, но и не находя слов для ответа. Хеннок поднялся из-за стола, скрестил руки на груди и молча уставился на мужчину. Рыжий и лохматый, в грязной рубахе, он выглядел угрожающе, даже не шевелясь.