Тот ушёл.
Я стояла у стола раздачи, опершись руками о край, и смотрела на огонь в печи. В груди клокотало, слёзы всё равно полились, но я не вытирала их — пусть, никто не видит. Они от бессилия. Оттого, что этот человек, чьё имени я даже не знала, имел право ворваться в мою таверну и перечеркнуть всё, чего я добилась за несколько дней. Сорок талеров. Рекомендации патрициев. Закрытие до уплаты.
— Бри, — услышала я голос Хеннока. Он стоял за спиной, кашлянул, не зная, как подойти. — Проклятые Гранны. Они всех так. Не плачь.
— Я не плачу, — ответила я шёпотом. — Я просто… отдохну минуту.
Я вытерла лицо передником, повернулась к нему. Глаза были красными, но я уже держала себя в руках.
— Сорок талеров, — повторила я. — Это сколько мисок супа, Хеннок?
— Две тысячи, — сказал он. — Если по два пфеннига.
— Значит, сварим две тысячи мисок, — я усмехнулась, чувствуя, как горечь смешивается с упрямством. — А патрициев… найдём. Или купим. Или сделаем вид, что они есть.
Хеннок покачал головой.
— Ты странная, — сказал он. — Упрямая, как баран.
— Спасибо, — ответила я. — Это лучшее, что мне сегодня говорили.
Я подошла к доске, взяла уголёк и ниже меню дописала крупными буквами:
«Таверна работает до поздней ночи. Хозяевам Граннам — отдельный поклон».
Хеннок прочитал, хмыкнул, но ничего не сказал.
А я подумала: пусть приходят. Пусть все приходят — с проверками, штрафами, долгами и рекомендациями. Я не сдвинусь с этого места.
Я не отдам свою таверну. Не сейчас и не им.
Глава 10
Рынок Валлоры просыпался вместе с солнцем. Я пришла туда на рассвете, когда первые лучи только золотили крыши, а воздух ещё пах ночной прохладой и росой. Тильда ждала меня у входа в пекарню, уже с корзиной в руке.
— Ты рано, — сказала она, оглядывая меня с ног до головы. — И глаза красные. Не спала?
— Спала, — соврала я. На самом деле я ворочалась на своём жёстком ложе, считая в уме, сколько мисок супа нужно продать, чтобы накопить на стелла-барьер. Цифры выходили пугающие.
— Ладно, не ври, — Тильда махнула рукой. — Пойдём. На рынке в такую рань самые лучшие цены. И торговцы ещё не устали, не успели испортиться характером.
Она вела меня через узкие переулки, и я едва поспевала за её бодрым шагом. Тильда была ходячей газетой: здоровалась с каждым вторым, комментировала каждую вывеску, пересказывала сплетни.
— Мясник Рудольф, — она ткнула корзиной в сторону красной вывески, — женится во второй раз. На вдове кузнеца. Говорят, она принесла в приданое три грядки лука и козу. Хорошая женщина, хозяйственная.
— А первая жена? — спросила я, чтобы поддержать разговор.