– Это все наше, – говорил Тим, притягивая ее к себе в другом автобусе, где оставались только стоячие места – настоящая теснота, и они вдвоем вклинились в толпу пассажиров и колясок с кричащими детьми. Всякий раз, когда автобус поворачивал, Кеста врезáлась в Тима, и он ее ловил. – У нас будет прекрасная совместная жизнь, – продолжал он, целуя ее в макушку и крепко прижимая ее к себе одной рукой, а другой – цепляясь за спускавшийся с потолка автобуса ременный поручень и удерживая их обоих, чтобы ей не приходилось беспокоиться о том, что она упадет, если водитель слишком резко нажмет на тормоз. Тим держал их обоих. Кеста могла прижаться к его груди и расслабиться. Просто отпустить ситуацию.

Она вышла из автобуса у Тауэра и пошла пешком через доки к мощеным улочкам Уоппинга, где ее ноги стали заплетаться. Кеста брела вперед, не глядя перед собой, опустив взгляд и думая, сколько раз она проходила этой дорогой за восемь лет, которые они прожили на набережной. Она шла в одиночестве. Чувствовала запах близкой реки, слышала, как лодка вспенивает воду, гоня волны к берегу. Ощущала, что течение переменилось.

Кеста, дрожа, остановилась у ворот склада, и мимо нее пронеслась обнявшаяся парочка. Мужчина одарил ее оценивающим взглядом через плечо, и Кеста заметила, как ускорились их шаги.

«Они убегают от тебя ». Она стала своим величайшим страхом. Изгоем – без любви, без работы, без ценности. Ее работа придавала ей значимости. Тим давал и того больше. Без работы ее шансы найти способ вылечить Тима стремились к нулю. Она могла снова приняться таскать препараты из больницы, чтобы попробовать поддержать его в текущем состоянии, но у нее возникла уверенность, что Лундин найдет способ закрыть ей доступ и в старую лабораторию.

Она опустила взгляд на свои голые руки и увидела только, как на нее в ответ пялятся крахмально-белые локтевая и лучевая кости. Двадцать семь фрагментов белой кости в каждой руке. От нее почти ничего не осталось. Тим едва ли узнал бы ее.

* * *

– Вернулась пораньше? – заметил Альберт, когда она проходила мимо поста консьержа, где тот заваривал чай. Он поприветствовал ее чашкой. – Мож…

– Вообще-то не откажусь, – кивнула она и распахнула двустворчатую дверь в его комнату, сдвинув почту на другой конец дивана и заняв место. Альберт передал ей чашку, которую только что заварил для себя. На ней читалось «Лучший муж», а на ободке была щербинка.

– Сделаю еще, – сказал он, исчезая в кухоньке, расположившейся в дальнем углу его офиса. По телевизору шли новости. История с БТВ стала настоящей сенсацией. На экране всплывали один за другим кадры из Флориды: люди осторожно пробираются сквозь высокие заросли тростника; змеи, скрученные в тугие узлы, выставлены на всеобщее обозрение на складном столе, застланном черной тканью.