В свое время Кеста вскрыла немало мышей. И морских свинок. Но она никогда не вскрывала их живьем. Ее испытуемые всегда прибывали, как упакованный самой смертью подарок, усыпленные теми, чья работа заключалась в уничтожении грызунов и прочих млекопитающих, чтобы ученые вроде нее могли покопаться в их внутренностях в поисках чего-то, что принесет им триумф. Иногда ей приходилось самой травить подопытных газом и затем вытаскивать пушистые трупики из клеток, но по-настоящему ее беспокоила только математическая, механическая сторона процесса: что безвольные тела могли ожить, когда их надрежет лезвие ее скальпеля.

Кесту нельзя было назвать ни брезгливой, ни сентиментальной. По крайней мере, до момента, когда она увидела обезьянку, ощутила запах ее страха в трижды отфильтрованном воздухе лаборатории и почувствовала где-то в животе укол вины. Она прошла путь от мышей до морских свинок и сейчас смотрела снизу вверх на то, что где-то на девяносто три процента было ею самой. На зверька, который провел всю свою жизнь в неволе, но обладал достаточным самосознанием, чтобы пригладить шерстку, когда подносят зеркальце.

Кеста решила назвать обезьянку Лив.

– Все в порядке. – Кеста попыталась добавить в голос ободряющих ноток, пока защелкивала ошейник на шее Лив, чтобы удержать ее в нужном положении, и почувствовала, как та напряглась, запаниковала, а затем смиренно обмякла. Маленькие ладошки возили по ошейнику, словно игнорируя тщетность бытия. Обезьянка могла поцарапать или прокусить даже плотные перчатки, а вот ошейник гарантировал, что она будет зафиксирована до тех пор, пока Кеста ее не отпустит. Внезапно ее собственное горло сжалось от ошеломительного желания расплакаться. Точно так же она фиксировала Тима, только за запястье. Откровенно говоря, задумавшись об этом, она не увидела никакой разницы.

Лапки Лив скребли прутья клетки, цепляясь и колотя по металлу, отчего шерсть на них приминалась; Тим тоже метался в постели, руки царапали пустоту в воздухе, кожа шла пятнами от усилий. Молча оскалившись, Лив покорилась Кесте с тем же стоицизмом, какой выказывал Тим; ее взгляд прожигал потолок, губы натянулись. Лив стыдливо зажала хвост между ног, когда Кеста ввела ей живой вирус – тот самый, который Дадли вычленил из плоти зомби и культивировал в лаборатории, чистый вирус, разрешение на использование которого для Кесты он выбил у Лундина, чтобы она могла изучить его действие на живом млекопитающем – носителе. Лив не вскрикнула, но на ее лице отразилась гримаса боли, похожая на гримасу человека, который очень старается быть храбрым. Кеста выбросила шприц, сняла ошейник с шеи обезьянки и отступила, наблюдая.