– О, милая, в этом-то вся проблема. – Кук открыла следующую банку, на этот раз с чем-то, что прикидывалось «Мартини», и вложила ее в свободную руку Кесты. – Мы скрываем боль, потому что не хотим обременять других своим горем. Ты как бунзеновская горелка, дорогая: если не открыть клапан как следует, не дать газу вытечь, а огню по-хорошему разгореться, случится ужасный взрыв, и никто не сможет подойти даже к Чешанту[22] ближе чем на пять миль.

Кеста рассмеялась. Они много смеялись в тот вечер, сидя бок о бок в гостиной Джун Кук на двух диванах, предназначавшихся для другого дома. Они ели печенье и пили чай, который никак не заканчивался в их чашках. Ни то ни другое не сочеталось с лазаньей, но это было неважно.

Кук была единственным человеком, который по-настоящему понимал ее. Оказалось, приятно, когда тебя понимают. И пусть даже Кеста чувствовала себя виноватой, посягающей на чужое горе мошенницей, смакуя потерю Кук, как свою собственную (ее-то муж был еще жив, пускай и едва-едва), она все равно испытывала облегчение. Рядом с Кук она чувствовала, как очертания ее скорби преобразовываются, как контуры становятся достаточно податливыми, чтобы она могла сдвинуть ее в сторону, пускай и всего на несколько часов.

Уже пробило девять, когда Кеста решила, что ей пора домой, и Кук уловила, что их время подходит к концу. Вином ее поведение – как могло бы быть с Джесс – было не объяснить, так что Кеста списала все на эффект бунзеновской горелки, на следствие накопившихся мрачных тайн, которым было суждено рано или поздно вспыхнуть. А может, Кук просто хотела удержать ее еще ненадолго.

– Знаешь, я его чуть не прикончила.

Кеста замерла в прихожей. Она вернулась в гостиную, ожидая, что Кук продолжит.

– Когда ему стало совсем тяжело. Он хотел, чтобы все закончилось.

Кеста присела рядом с Кук и крепко сжала ее руку.

– Он болел так долго и был так чертовски храбр. Но у него случилась плохая ночь, и… он был в сознании, – она всхлипнула, – и четко понимал, о чем меня просит.

– И ты…?

– Я этого не сделала. – Кук всхлипнула громче. – Я держала в руках подушку. Ждала, пока он уснет. Сидела рядом три часа. Но не смогла.

– Что произошло?

– Утром он проснулся. Я никак не могла собрать себя в кучу, а он спросил: «Почему я все еще здесь, Джун? Мог бы и догадаться, что ты не доведешь дело до конца».

– Он почувствовал облегчение? – задала ей вопрос Кеста, сдерживая слезы.

– Он обернул все в шутку, как и всегда, – продолжила Кук, – но скажу так: какая-то его часть… не знаю. Я его подвела.

– Но тебя бы отправили в тюрьму.