Аурелии сделку. Ты сам сказал: роди мне наследника и будь свободна. Что ты ожидал? Что она

бросится тебе на шею? Что она скажет: „О да, ваша светлость, я с радостью рожу вам сына,

потому что я безумно вас люблю“?»

Аурелия не бросилась. Она согласилась. Холодно, спокойно, как будто речь шла о покупке

лошади или аренде дома. Она поставила свои условия, он принял их, и они ударили по рукам.

Аурелия не дрожала, когда говорила о ребёнке. Она не краснела, не опускала глаза. Она

смотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни страха, ни желания — только холодная

решимость.

И это бесило его больше всего.

Грейсон хотел, чтобы Аурелия боялась. Хотел, чтобы она умоляла. Хотел, чтобы она плакала и

говорила, что не виновата, что он должен ей верить, что она сделает всё, что он скажет,

только бы он не выгонял её.

Вместо этого его дражайшая супруга приехала сама. Ворвалась в его дом, в его гостиную, в

его жизнь. Устроила скандал при гостях. Обвинила его в том, что он её не выслушал. И

заставила его — его, герцога Уэстклиффа! — оправдываться.

Грейсон допил второй бокал и налил третий.

Он думал о том, как Аурелия стояла на пороге грота. Как её глаза скользнули по его телу.

Быстро, украдкой, но он всё видел. Он видел, как расширились её зрачки, как приоткрылись

губы, как дрогнули ресницы. Она хотела его. Он был в этом уверен. Она хотела его так же

сильно, как он хотел её, но она не показывала этого. Она прятала желание под маской

холодного спокойствия.

«Она играет», — подумал он. «Она играет в недотрогу, в оскорблённую добродетель, в женщину,

которую можно купить за свободу. Но я видел её глаза. Я знаю, что она чувствует».

Грейсон поставил бокал на стол и провёл рукой по лицу. Голова слегка кружилась — бренди

давал о себе знать, но не так, как вчера. Сегодня он пил не для того, чтобы забыться. Он

пил, чтобы успокоиться.

Это не помогало.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, не оборачиваясь.

Вошел Харрис.

— Ваша светлость, завтрак подан. И ещё… Герцогиня спрашивала, где вы. Я сказал, что вы в

кабинете и не велели беспокоить.

— Правильно сделали, — согласился Грейсон. — Пусть завтракает одна. Я спущусь позже.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон остался один. Он смотрел на огонь, и в голове у него роились мысли. Злые,

противоречивые, нелогичные.

Он должен был ненавидеть Аурелию. Он хотел ненавидеть её. Но тело не слушалось разума. Тело

помнило, как она смотрела на него в гроте. Тело помнило каждый её жест, каждый вздох, каждое

движение.

Грейсон встал и подошёл к окну. В саду было серо и пусто. Ветер срывал с деревьев последние