Глава 25. Броня для реального мира
Лязгающие двери старого красно-белого трамвая с протяжным стоном разъехались в стороны, выплевывая пассажиров прямо в раскаленное, гудящее марево Садовой улицы. Июньский зной плавил асфальт, смешивая запахи перегретого машинного масла, жарящихся в ларьках чебуреков, дешевого табака и терпкой влажной пыли, поднятой тысячами шаркающих подошв.
Ольга спрыгнула с высокой подножки и тут же замерла на горячем асфальте. Перед ней раскинулся Апраксин Двор — гигантский, пульсирующий, хаотичный лабиринт вещевого рынка, который жил по своим собственным, суровым законам дикого капитализма девяностых. Это была агрессивная среда, состоящая из бесконечных рядов покосившихся прилавков, натянутых на ржавые трубы полосатых тентов и гигантских, необъятных баулов из клетчатого полипропилена, которые громоздились друг на друга, словно крепостные стены. Воздух дрожал от какофонии звуков: хриплого надрыва переносных магнитофонов, отчаянных криков зазывал, предлагающих «настоящую турецкую кожу», и ругани грузчиков с тяжелыми тележками.
Она сделала неуверенный шаг к входу на рынок и вдруг почувствовала, как горло перехватывает спазм. Волнение накатило удушливой волной: пальцы, вцепившиеся в ремешок сумки, похолодели, а в животе возникло гадкое чувство пустоты. В груди заколотило так, что каждый удар отдавался в горле сухим, горячим толчком.
Ольга остановилась, позволяя потоку спешащих людей недовольно огибать ее, как камень в бурной реке.
— Кать… — голос Ольги предательски дрогнул, когда она обернулась к подруге. — Может, не надо? Давай просто развернемся и уйдем. Правда, поехали домой. Я не смогу.
Катя, уже успевшая профессионально оценить взглядом первые три палатки с цветастыми блузками, резко притормозила. Ее яркий макияж и уверенная осанка составляли разительный контраст с побледневшей, ссутулившейся Ольгой, которая сейчас выглядела так, словно ее собирались вести на плаху.
— Так, подруга, стоп машина, — Катя уперла руки в бока, внимательно сканируя лицо Ольги. — Что за паника на корабле? Мы только приехали.
— Я не справлюсь, понимаешь? — слова полились из Ольги сбивчиво, без пауз. — Я боюсь все испортить. Там, в Фидонете, в письмах… я смелая. Я могу цитировать Бродского, могу спорить о смысле бытия, могу три раза стереть фразу и написать нормально. Там я хоть как-то похожа на человека, с которым интересно говорить. А послезавтра он придет в парк. И кого он увидит?
Она беспомощно обвела руками свою мешковатую, застиранную футболку и старую куртку.
— Он увидит обычную, серую, заурядную студентку. Заикающуюся, неловкую. Человека, который даже одежду себе выбрать не может. Илья разочаруется в ту же секунду, как только мы встретимся взглядами. Все эти письма, все мои умные слова… окажутся просто словами на экране.