Арантир молча развернулся. Плечи его поникли. Он побрел к выходу, тихо, но отчетливо бормоча себе под нос заковыристые проклятия на древнем языке, в которых подозрительно часто мелькало что-то про «мастера на все несчастья». Дверь за ним бесшумно закрылась.
Иллиэль остался один на один с Бежевым Ящиком. Стерильная белизна комнаты отступила на второй план, вытесненная теплым, живым гудением артефакта. Принц медленно, словно совершая священный ритуал, положил пальцы на деревянные клавиши. Он чувствовал, как под бежевой эмалью пульсирует магия, готовая слушаться грубого щелчка. Он готовился активировать устройство, готовился впустить в свой мертвый мир свежий ветер разрушения.
Иллиэль нашел взглядом самую толстую центральную золотую жилу, выполняющую роль кнопки включения, и с силой нажал на нее.
Экран из светляка-духа ослепительно вспыхнул. Идеальную, вековую тишину эльфийских покоев прорезал низкий, вибрирующий гул, переходящий в потрескивание. На гладком стекле начали формироваться хаотичные, бегущие строки зеленого света. Портал-окно в неизвестный, бурлящий, непостижимый мир был открыт. Дальше была только неизвестность. И кракозябры.
Глава 2. ЛЕМЪ БХДМН
В Высоком мире не существовало смены дня и ночи, лишь вечный, безупречно выверенный зенит. Однако для принца Иллиэля эта ночь казалась бесконечной, привязанной к пульсации далекого хаотичного измерения. Иллиэль неподвижно сидел в высоком кресле, обтянутом редчайшим белым шелком, не смея моргнуть. Он наблюдал, как на гладком стекле артефакта яростно бурлит хаотичное, ничем не сдерживаемое свечение. Стерильная белизна его покоев осквернилась чужеродным объектом, а зеленоватый свет Бежевого Ящика бросал глубокие, резкие тени на полированный мрамор пола.
На столе покоился артефакт, и биение светляка внутри отдавалось глухим, ровным гулом. Этот звук мелкой, назойливой вибрацией струился в кончики длинных пальцев принца, спокойно лежащих на прохладной столешнице. Светляк пульсировал с переменной, рваной частотой: то разгорался невыносимо ярко, высвечивая каждую пылинку, чудом оказавшуюся в воздухе, то угасал до тусклой, предсмертной искры, словно выбиваясь из последних сил под гнетом возложенной на него задачи. На стекле уже бежали зеленые строки, но они срывались в бессмысленные угловатые пятна, складывались и тут же рассыпались, как речь существа, которое еще не научилось дышать. Иллиэль чувствовал звенящую в висках готовность познавать этот новый мир. Этот полусформированный поток начал его утомлять; разум принца жаждал первых, пусть даже самых примитивных, полных ошибок и грязи посланий землян.